Но вот однажды, когда он стрелял из лука по вышитым платкам, которые бросала для него краснолицая девушка, кто–то подошел к нему сзади и коснулся плеча. От неожиданности Квинт Фарсал промахнулся и попал стрелой девушке в ногу. Она упала на пол, на шкуру, и притворилась мертвой, а красный цвет на миг отхлынул с ее лица и окрасил мех мертвого зверя. Но потом все вернулось на свои места.
Квинт Фарсал обернулся и увидел долгожданного старого врага: бородавка на левой ноздре, темно–рыжие ресницы и глаза разного размера.
— Ты! – сказал он радостно и поднял лук с наложенной на тетиву стрелой.
Она схватила его за руку и засмеялась.
— Ты не Квинт Фарсал! – проговорил он удивленно и выронил стрелу. – Ты здесь единственная – не я.
— Я твой враг, если ты этого хочешь, — ответила она и поцеловала его в губы.
Когда Квинт Фарсал открыл глаза, он обнаружил, что лежит на берегу неведомого озера. Волны дотрагивались до его рук и отбегали, а вдали шелестела высокая трава. На волнах покачивался цветок, и Квинт Фарсал, рассматривая его, вдруг похолодел. Он помнил, что схватка с дикарями случилась поздней осенью, однако у цветка был совершенно летний вид.
Он с трудом поднялся. Ноги онемели и не желали слушаться. Лицо у него горело, обветренное и иссушенное долгим лежанием в песке.
К людскому поселению Квинт Фарсал выбрался к ночи. Ни хижины, ни возделанные поля ничем его не удивили; одежда у людей была такая же, как и прежде; все так же мычали коровы, и женщины в грубых платьях доили их в кожаные ведра. Местные жители смотрели на Квинта Фарсала во все глаза, и он понял, что они никогда раньше не видели римлянина. Он пытался втолковать им и то, и это: и про дороги, и про легион, и про женщину с красными ресницами, и про разбойников с татуировкой на теле, и про дядю своего Луция Фарсала, — словом, упомянул все, что когда–либо имело для него значение, и даже пропел как римская труба, подавая сигнал к наступлению; но они упорно его не понимали и в конце концов связали и бросили на деревенской площади, а рядом поставили человека с огромным копьем – сторожить.
Квинт Фарсал замерз и проголодался. Он больше не пробовал заговаривать и объяснять, что нуждается в помощи и что придет великий Рим и покарает тех, кто был жесток с одним из римлян.
С наступлением темноты возникла, легко ступая, тень с едва заметно светящимися глазами разной величины. Она хлопнула в ладоши над ухом у верзилы, сторожившего пленника, и тот, с криком уронив копье, удрал с деревенской площади. А тень развязала веревки и освободила Квинта Фарсала.
— Идем, — прошептала она. – Я нашла одно место, где примут даже тебя. Но следует поспешить, пока эти недотепы не прибежали толпой, чтобы убить нас обоих.
Спотыкаясь в темноте, Квинт Фарсал следовал за своей спутницей, а она мчалась быстрее ветра и щекотала его лицо своими развевающимися волосами.
На рассвете они остановились. Теперь он мог как следует разглядеть ее. Она больше не казалась ему ни странной, ни безобразной. Она единственная во всем мире знала, кто он такой. Она знала, что он настоящий Квинт Фарсал.
— Где Рим? – спросил он. – В какую сторону мне идти?
— В какую бы сторону ты ни пошел, — ответила она, — твоего Рима больше нет. Я отведу тебя в аббатство, где принимают всех бродяг и отщепенцев, не задавая вопросов и не спрашивая имен. Ты проведешь там зиму, а если захочешь – то и остаток жизни.
И корриган привела Квинта Фарсала в аббатство, которое потом утратило рассудок, потому что застряло посреди времен, и сделалась его крестной матерью. А крестным отцом стал настоятель, отец Аббе, который вскоре умер и передал Квинту Фарсалу управление и все монастырское хозяйство. Ведь когда–то Квинт Фарсал командовал когортой римских солдат и уж с аббатством точно должен был справиться.
Кроме того, латынь была его родным языком, поэтому вскорости Квинт Фарсал сделался самым главным писателем во всей округе. Корриган принесла ему все монетки, фалеры и обломки римских доспехов, которые подобрала под клыкастым деревом, и Квинт Фарсал начал составлять книгу.
Сперва он хотел записать свои путешествия, мысли, впечатления и погони, но едва лишь начинал излагать их простыми и ясными римскими словами, как путался в череде событий и терял способность связно изъясняться. Потом он стал вспоминать стихотворения Овидия, которыми увлекался когда–то, но обнаружил, что забыл и их. И тогда он заново сочинил несколько стихов Овидия и старательно занес их в книгу.
Разноглазая корриган навещала его в аббатстве. Она была доброй крестной и дарила ему красивые подарочки – монетки, ленты и колечки. И всегда при встрече спрашивала: «Какие хорошие поступки ты совершил за то время, что мы не виделись?» Поначалу он знал, что отвечать, и говорил: «Я построил колодец», «Я починил хижину», «Я научил нескольким римским словам одного любознательного брата». Но потом он разучился перечислять свои хорошие поступки и только пожимал плечами. И крестной становилось скучно с ним.
