— Ты какая-то чокнутая. Как будто нельзя просто так посидеть у меня.
— Кинь спички, — сказала Алька.
— Честное слово, чокнутая. Непонятно, что с тобой сегодня делается. Опять они? — Валентин показал пальцем на потолок, туда, где находилась Алькина квартира.
— А ну их к черту, — сказала Алька.
— Что им надо?
— Ничего. Мне надо.
— Что?
— Чтобы они отстали от меня… Вчера тетка повела меня в свой детский сад. — Алька перестала хмуриться. Видимо, воспоминания о вчерашнем походе развеселили ее. — Она мечтает передать мне свою профессию. Жаждет бессмертия в делах… Ради моего прихода весь детский сад подняли на ноги. Показывали мне игрушки, горшочки, цветочки, гениальные детские рисунки, гениальные детские вышивки. А потом была самодеятельность. И какая-то девчонка лет пяти начала читать стихи про то, как фашисты замучили партизанку — как они жгли ее каленым железом, ломали ей руки и ноги и всякое такое. Жуть! Девчонка читала, и губы у нее тряслись. Потом они танцевали и пели. А потом опять были стихи про то, как они, дети, любят своих пап и мам за то, что они у них слесари, врачи, летчики. А так они их, наверное, не любили бы. Тетка сияла, как начищенный самовар. Она была уверена, что я завтра же побегу устраиваться на курсы педагогов-дошкольниц. А я ей сказала, что она в своем заведении воспитывает неврастеников, что от этих стихов дети, наверное, кричат по ночам. Боже, что тут было! А пели они здорово: очень серьезно, и каждый открывал рот как можно шире. Если бы я была художником-абстракционистом, я бы нарисовала на полотне много-много одинаковых розовых кружочков и назвала картину «Дети поют»… Вечером дядька и она навалились на меня. Он главным образом ссылался на то, что стихи утверждены в «вышестоящих инстанциях»… Теперь они не разговаривают со мной ровно сутки. Но меня это, сам понимаешь, вполне устраивает.
Алька докурила сигарету и спрыгнула с подоконника.
— Уже уходишь? — спросил Валентин.
— Да.
Алька раскрыла сумку и вытащила коробочку с часами. Сунула в руку Валентина.
— Что это?
— Так. Увидишь, — небрежно бросила Алька.
— Может, еще постоим?
— Нет. Отправляйся, пей свое пиво и кури сигареты. На трудовые, заработанные…
Дядя и тетка уже спали. Из-за двери Светланы Николаевны пробивался свет. Зайти к ней, поплакаться в жилетку? Она все понимает. А вдруг сейчас у нее как раз сидит тот дядька, с которым она стояла недавно у подъезда. Неудобно.
Алька прошла на кухню. Знобило, и хотелось есть.
На столе стоял стакан с молоком и тарелка, накрытая салфеткой. Под салфеткой — бутерброды с сыром, аккуратные, все как один, и записка: «Доченька! Ешь и ложись пораньше. Не засиживайся. Тетя Надя». Подлизываются. Ну и черт с ними!
Алька сложила три бутерброда. Получился один, вполне приличного размера.
Воспоминания вконец замучили меня. Главное, они бессвязные и приходят в самое неурочное время.
У воспоминаний, кстати, есть одна особенность, я недавно подметила ее: память о тяжелом, о постигшем когда-то тебя несчастье иногда волнует меньше, чем какая-нибудь мелочь, незначительный эпизод, вдруг выхваченный памятью из небытия, из-за двадцати пяти лет. Может, это потому, что о тяжелом вспоминаешь сотни раз, переживаешь его вновь и вновь и свыкаешься. И оно начинает жить в тебе постоянно. А память о незначительном всегда однократна и внезапна и потому остра.
Я лежу по вечерам одна в своей комнате с погашенным светом. В темном углу смутно угадываются очертания твоей фотографии. Это тоже всегда со мной, всегда во мне, и я уже свыклась.
Это неточно, что человеку дано прожить одну жизнь. Он проживает ее десятки и сотни раз: один раз наяву и множество раз в воспоминаниях. Как в кино, когда из затемнения вдруг возникают кадры о прошлом. Снова, снова и снова!
Я знаю твою фотографию наизусть — и твое лицо на ней, и бескозырку, и надпись внизу: «Жди»… Наши с тобой три недели возвращались ко мне тысячу и один раз. И теперь я вспоминаю спокойно, неторопливо, в мельчайших подробностях. Эти воспоминания послушны мне. Они приходят по первому зову. Я складывала их из отдельных кусочков, как мозаику, многие годы. И каждая крохотная деталь ранила меня. А теперь я уже спокойно вхожу в это прошлое, и ты не должен сердиться на меня за это спокойствие. Ведь все, что было у нас, — это я сама. Человек — это память. Жизненный опыт, знания — все это память ума. А есть еще память сердца, и это — все остальное в человеке. Это он сам.
