Я лежу в своей темной комнате и закрываю глаза. И если мне хочется, я могу в любую секунду услышать, как наяву, утренние крики уличных торговцев, которые двадцать пять лет назад, осенью сорок второго года, будили нас по утрам в большом южном городе. Торговцы подгоняли своих осликов, нагруженных тяжелыми переметными сумами — хурджинами, по узким улицам, и заливистые их крики были похожи на пение. И, как в песне, было трудно разобрать слова. Но мы довольно скоро научились по мелодии отличать, что продает погонщик ослика: картошку, или кислое молоко — мацони, или лесную мелкую грушу — панту. Самую сложную мелодию пели крестьянские мальчишки, продававшие песок для чистки медной посуды. Ты все шутил тогда, что, оказывается, для того, чтобы заниматься таким несложным делом, как продажа песка, нужно обладать сильным, звонким голосом и музыкальным слухом.
Я лежу в темной комнате, но чувствую на лице утреннее южное солнце. И кажется, стоит только протянуть руку — и можно будет дотронуться до твоего круглого твердого плеча.
Я могу вспоминать с середины, с конца и с самого начала.
Сначала было так: я попала в Тбилиси к исходу сорок первого года. Эвакуация.
С тобой мы познакомились через год, осенью сорок второго, когда немцы уже докатились до Кавказского хребта и когда ежедневно в полдень, в одно и то же время, над зеленым городом, живописно вытянувшимся вдоль обоих берегов желтой бурной Куры, стал появляться немецкий самолет-разведчик.
Мы жили с мамой в верхней части города, неподалеку от станции знаменитого тбилисского фуникулера. Я тогда и не помышляла о профессии юриста и училась на филологическом факультете университета.
Путь от дома до университета пролегал через весь город, но я ходила пешком. Не хватало терпения ждать трамваев, которые по военному времени ходили редко.
Жили мы очень трудно, впрочем как все тогда. Все время хотелось есть.
Мама болела. Врачи говорили, что у нее малярия. Но, по-моему, все было от недоедания.
Домой из университета я тоже возвращалась пешком. Сначала по зеленому, удивительно красивому проспекту Руставели, потом по узеньким, круто взбиравшимся в гору переулкам. Переулки эти были вымощены кривым, до блеска отполированным от времени булыжником и густо засажены по-южному пышными деревьями. Дома вдоль этих крутых переулков громоздились ступеньками, наползая друг на друга, опоясанные затейливыми деревянными балконами и винтовыми лестницами. Было трудно отличить, где кончается один дом и начинается другой.
А поближе к горе Мтацминда переулок, которым я шла, проходил мимо большого кирпичного здания старинной солидной постройки. До революции здесь помещался институт благородных девиц, потом разные учреждения, а в середине сорок второго года открылся госпиталь для раненых моряков Черноморского флота.
Переулок этот считался местом небезопасным.
О моряках и их подвигах под Одессой, Севастополем, Новороссийском в городе рассказывали легенды. И наверное, не было ничего удивительного в том, что в короткие месяцы передышки, оплаченной кровью, они, мягко говоря, иногда не укладывались в рамки комендантского распорядка и флотских уставов.
Госпитальное начальство, чтобы оградить себя от излишних хлопот, не выдавало выздоравливающим и ходячим верхней одежды. Но они все равно бродили по городу на костылях, с палками, в халатах, пижамах, а чаще всего в нижнем белье. Кальсоны, рубашка, желтая от стирки и дезинфекций, с казенным штампом, и обязательно флотский ремень и бескозырка. Наверное, их гнала из госпитальных стен жадность к солнцу, к жизни, к декоративной пышности осенних южных базаров. Жизнь их в этом городе действительно была только короткой передышкой: еще шли бои под Туапсе, и надо было отбивать назад Керчь, Севастополь и Одессу.
Я возвращалась вечером домой и очень испугалась, когда возле госпиталя из темноты навстречу мне выступила фигура в белом. Я ведь не знала, что это ты.
Город тонул во тьме светомаскировки, крутой переулок был бесконечен и взбирался куда-то в самое небо, по-южному черное.
Я обошла тебя и помчалась вверх. Но ты пошел следом. Я все ускоряла шаг, и ты все ускорял шаг. Я слышала, как шлепают по плоским перекосившимся плитам узкого тротуара твои госпитальные туфли. Я и сейчас слышу, как они шлепают, и сердце у меня и сейчас начинает колотиться, как тогда.
Я шла все быстрей и быстрей, а переулок становился все круче. И дело кончилось тем, что я чуть не задохнулась и вынуждена была остановиться.
Я стояла и не могла перевести дыхания. И сейчас мне трудно дышать. Но тогда я задыхалась от страха и бега. А теперь потому, что знаю: через секунду подойдешь ко мне ты. Меня обступают запахи той ночи, обволакивает ее тепло. Я слышу шелест акаций.
Ты подошел и чиркнул зажигалкой. И я увидела твои глубоко запавшие черные глаза, темные, будто спекшиеся, губы и щеки, желтоватые от недавней потери крови или от колеблющегося света зажигалки, — впервые увидела твое лицо. И почему-то сразу успокоилась. И сейчас я успокаиваюсь, но уже потому, что вижу все так ясно, словно ты и в самом деле рядом со мной.
