Это была наша свадьба.
Потом мы ушли в той же квартире в маленькую комнатушку, которую я сняла накануне, ожидая твоей выписки из госпиталя. Ты сказал мне тогда:
— Такое дело, Свет: отпуск дали всего на две недели.
И, заметив, что я испугалась, добавил поспешно:
— Дважды семь — четырнадцать. Четырнадцать на двадцать четыре — триста тридцать шесть… Все зависит от того, как подойти к вопросу. Впереди — триста тридцать шесть часов. Это не так мало.
Ты хотел утешить меня, а получилось наоборот. Это страшно, когда будущее отмеряется часами, а не десятилетиями…
В этой комнате нас и будили по утрам крики торговцев и цоканье копыт сереньких как мыши осликов по булыжнику. «Карто-о-опили, картошка!» «Мацони, мацони!» «Персик адэлаица!» («Адэлаица» — это значит «отделяется». Крестьянин продавал персики особого сорта, у которых косточка легко отделяется от мякоти.) Все это стоило бешеных денег, и покупать мы ничего не могли. Мальчишки кричали заливисто: «Самовари пие-е-есок!» И среди этого пения — сдержанный русский бас: «Точить ножи, ножницы, мясорубки починяем!»
Больше я не хочу вспоминать… Если прибавить к тремстам тридцати шести часам еще сто шестьдесят восемь (первая неделя знакомства), получится пятьсот четыре часа. Но правильнее вести счет наоборот. Выходит три недели. Всего три недели, наполнивших потом всю мою жизнь на десятилетия вперед. В конце концов они кончились, и с момента, когда мы попрощались с тобой на тбилисском вокзале, прошло двадцать пять лет…
У моей беды есть свой вкус, запах, цвет и звук. Это металлический вкус мандаринов (он металлический, когда ешь их вместо хлеба). Шум ночного дождя в листве. Оранжевый огонек папиросы, вспыхивающий в густо-синей ночи. Запах вокзальной дезинфекции и паровозного дыма. Вот, в общем, все, что мне осталось от тех трех недель…
В самом деле, странная штука человеческая память. Тот парень в голубой футболке и кепке с кнопочкой, что в незапамятные времена пил газированную воду возле станции метро «Арбатская», с каждым годом все больше становится похожим на тебя. И я не хочу думать о том, что это «из области подсознательного». Ведь если это действительно был ты, то тогда к трем неделям прибавляются еще несколько лет.
На улице была жара. Утром столбик градусника за окном подбирался к двадцати шести, а сейчас, наверное, было уже все тридцать. Но Светлана Николаевна любила жару, любила лето. Она постояла на самом солнцепеке, закрыв глаза, с удовольствием чувствуя, как солнце греет лицо, шею. Прикосновение солнечных лучей было живым: словно кто-то осторожно положил тебе на обнаженные плечи ласковые, но вместе с тем требовательные, жаркие ладони.
Сегодня не хотелось работать, не хотелось идти в пропахший вокзальными запахами административный корпус тюрьмы. Не хотелось разговаривать с подзащитным — двадцатипятилетним студентом Института иностранных языков, попавшимся на валютной сделке.
Где-то на свете существовали лесные поляны, кроваво-красные капельки земляники прятались под узорчатыми листьями. Бесшумно росли грибы. Плескались реки, и от лодок пахло раскалившейся на солнце масляной краской. И так ясно представился и этот запах, и вкус земляники на губах, и таинственный сырой дух грибницы — руку только протянуть!
Странное было с утра настроение. Еще три дня назад казалось, что жизнь кончилась. А сегодня проснулась с таким ощущением, словно весь груз прожитых лет внезапно упал с плеч…
Походить бы по жаркой летней Москве. Просто так, без цели, как ходилось в юности. Но дела есть дела!
У этого Дмитрия Петрова (кличка «Дик»), на свидание с которым надо было ехать, — пухлые руки и очень белое круглое лицо с нежной кожей. А рыжеватые волосы уже поредели со лба. И взгляд спокойный, умный, — взгляд умудренного долгой жизнью мужчины.
Разговаривая, он смотрит прямо, говорит обстоятельно, взвешивая каждое слово. И в глубине его опытных глаз Светлана Николаевна иногда улавливает снисхождение и жалость. Кажется, он считает ее наивной дурой-идеалисткой.
Когда были арестованы его компаньоны, он сбежал и двое суток ездил в электричках между Москвой и Раменским, ночевал в лесу. А потом сам пришел в милицию.
Он ни от чего не отрекался, не старался запутать следствие и, казалось, не меньше следователя был заинтересован в том, чтобы все в деле было в ажуре.
С точки зрения защиты дело было простое. Обвиняемый сам отдал себя в руки правосудия. Потом — чистосердечное признание… И в биографии «Дика» есть немало такого, что давало адвокату возможность просить суд о снисхождении. Отец погиб на фронте. Мать — инвалид, на пенсии… После окончания школы — год службы на флоте. Простудился при исполнении служебных обязанностей. Туберкулез. Пенсия маленькая. Доход семьи минимальный. Несмотря на это, поступает в институт. Отличник…
