В отце действительно нет ничего такого, что могло бы вызывать жалость… Давно, когда Анисиму было лет девять, они с отцом, гуляя по поселку, забрели на станцию. Там двое пьяных приставали к женщине. Отец вмешался, они обругали его. Тогда отец неторопливо снял очки, аккуратно сложил их, сунул в боковой карман пиджака и в полминуты разделался с обоими. Вмешался народ, их развели. Отец надел очки, взял Анисима за руку, и они отправились домой. Из нижней губы у отца сочилась кровь — один из пьяниц все-таки задел его кулаком. Отец промакивал губу носовым платком. Но в ту минуту у Анисима не было и тени жалости к нему. Отец был явно доволен собой. Когда они подошли к их даче, он сказал Анисиму, весело подмигнув: «Только маме — ни слова. Скажем, что я напоролся на ветку в лесу». Да, Анисиму тогда не было жалко отца, хотя губа у того вздулась и кровь не останавливалась…
Сегодня утром отец за столом разминал сигарету своими худыми длинными пальцами и поглядывал сквозь очки на Анисима. Он был гладко выбрит, в белоснежной рубахе, в тяжелых, модных очках. Казалось, ничто в нем не должно было вызывать жалости. Но Анисим приметил во взгляде отца опасливое любопытство к себе. Отец задавал ему пустые вопросы, а Анисим чувствовал, что отцу хочется поговорить о чем-то другом, важном для них обоих, но он не находит слов. И Анисим, расправляясь с помидором и глядя в тарелку, думал о том, почему так странно и нелепо бывает: они с отцом самые близкие люди на свете, а разговора у них не получается.
Все чаще в последнее время Анисима занимал этот вопрос: почему даже близкие люди так мучительно находят путь друг к другу.
Отец явно хотел откровенного, дружеского разговора. И Анисим готов был пойти ему навстречу, — о чем бы отец ни захотел поговорить с ним. Но у отца не нашлось слов, и у него, у Анисима, тоже. И ему стало жаль отца, и было неловко за то искательное выражение, которое было у того в глазах.
Полгода назад, когда отцу должны были делать операцию по поводу язвы, Анисим накануне поехал на Хорошевское шоссе, к больнице, где лежал отец. Было начало февраля, к вечеру подморозило, но хрупкий ледок по-весеннему трещал в лужах под ногами. Анисим сел на скамейку в темноте напротив нового больничного корпуса и, глядя на освещенные окна, ежась от холода, просидел часа два. Никогда и никому не признался бы он в этом. Ни самому отцу, ни матери тем более. Почему? А может, надо было признаться? Может, с этого и началось бы то, к чему стремился отец и к чему стремился он сам, Анисим?
Может, вся беда в том, что они продолжали считать его ребенком, не принимали всерьез? А вот бабка Устя принимает. «Старый да малый», — горько усмехнулся Анисим.
Они не принимают его всерьез и считают ребенком. А он знает о них многое. Они и не подозревают об этом. Им и в голову не приходит, сколько он о них знает. Может быть, именно от этого знания и жалость к отцу? Он-то, Анисим, чувствует, догадывается, что у этого веселого, насмешливого человека, так открыто и просто сходящегося с людьми, много горечи на душе.
Анисим знает, что отец любит жизнь и не считает себя неудачником. И что свое странное бесстрашие он во многом унаследовал от отца. Тот тоже мало чего боится и, если видит несправедливость, вмешивается не задумываясь. И если надо, снимет очки, засунет в карман и полезет в любую заварушку. Как мальчишка. И матери он врет, как мальчишка. Странная ложь его не вызывает в Анисиме осуждения или возмущения. А, пожалуй, лишь сочувствие. В отце вообще много мальчишеского, несмотря на возраст и, как говорит интеллектуал Олег, внешнюю респектабельность. Это открытие Анисим сделал недавно. И оно поразило его. А мать всегда оставалась взрослой. И, наверное, поэтому она не вызывала у Анисима чувства жалости.
Свое последнее слово Пастухов закончил неожиданно:
— Приму от суда любое наказание, потому что я нарушил наш справедливый закон, а с пережитками прошлого надо бороться.
Он сказал это с подъемом, бодро, и оглядел зал так, словно выступал на собрании и ждал аплодисментов.
После обеденного перерыва в зале появился случайный народ: старухи пенсионерки, молодая пара, наверное пришедшая подавать заявление о разводе и пока, чтобы скоротать время, заглянувшая в зал, пожилой офицер, двое парней с надменными лицами хулиганов.
Пастухов оглядел их всех, вытер ладонью лоб, поворошил бородку.
— Судоговорение окончено! — объявил Чудинов и захлопнул папку с делом Пастухова. — Суд удаляется для вынесения приговора!
Слово-то какое занятное — «судоговорение», подумал Димов. Живут еще на полных законных основаниях такие старомодные слова.
