Димов посмотрел на часы. Через сорок минут надо звонить Веронике. Зачем она просила его об этом? И почему именно после пяти? Когда они договаривались, он не придал этому значения. А теперь, когда вместе с томящей болью в боку, как обязательный ее спутник, возникла тревога, боль эта, и непонятная нервность Вероники в последние две недели, и ее настойчивая просьба позвонить сегодня обязательно вдруг сплелись в один тревожный клубок и наполнили душу Димова страхом. Ведь когда с кем-нибудь случается э т о, вокруг него возникает заговор. Заговор, направленный к тому, чтобы обреченный ничего не узнал, ни о чем не догадался. И, может быть, пока он, Димов, сидит на скамейке рядом с молоденькой девушкой влюбленный, как мальчишка, за его спиной уже сплетен заговор молчания и все — жена, теща, друзья, знакомые, врачи, — все, кроме него, знают, что он обречен… И в самом деле, как ему раньше не приходило в голову, что эти внезапно проснувшиеся боли, и необъяснимая печаль Вероники, переходящая потом в ненатуральную, на грани истерики, веселость, и то, как она настоятельно просила его позвонить ей после пяти, — звенья одной цепи?
Он украдкой отер со лба холодный пот. Но Оля заметила его жест. Она придвинулась к нему совсем близко, плотно прижалась горячим телом. Ей уже было наплевать, что те трое на качелях продолжали пялиться на нее. Ее черные глаза смотрели на Димова с тревогой.
— Пока я рядом, с тобой ничего не может случиться! Слышишь?
Димов улыбнулся, стараясь, чтобы улыбка его выглядела бодрой. И подумал, что если э т о случится, рядом с ним по праву всей жизни будет не Оля, а Вероника, потому что для Вероники, а не для Оли, это будет пожизненным горем. Горем навсегда. И еще он подумал, что тогда он окончательно вернется назад, в свое время, в котором уже вполне естественно происходят такие вещи, как неизлечимые болезни и смерть, а Оля уйдет в свое. И его не спасет то, что только «под пятьдесят» он почувствовал в душе не израсходованные за жизнь запасы любви и со всей силой обратил их на эту черноглазую вздорную девочку. Ее любовь не может спасти его, она не продлит ему жизни и на день.
Он осторожно гладил теплые от солнца волосы Оли, смотрел в ее преданные, наполненные тревогой и все-таки молодо блестевшие глаза и старался придать своему лицу беззаботное выражение. Любовь, думал он, естественное состояние души. Но такая любовь, которая не стала бытом. Человеческие чувства шире тех рамок, которые люди придумали для них и назвали моралью и вынуждены теперь жить в них. Веронике нужна любовь, ставшая бытом. И она права. Потому что для каждого возраста есть своя любовь. И неумолимому времени безразлично, что он, Димов, покусился на любовь, на которую уже не имел права. Оно безжалостно швырнет его назад. А может, он уже отброшен назад и только еще не знает об этом.
— Все в порядке, Оленька, — сказал он бодро и неискренне. — Жизнь продолжается!
Она не почувствовала его неискренности. Ее пальцы, до этого судорожно впивавшиеся в его локоть, ослабли. Она улыбнулась освобожденно. А ему вдруг вспомнилась дачная просека сегодня утром, и те две незнакомые девушки в компании с низкорослым мужчиной, и взмах купальника, почему-то показавшийся ему насмешливо-прощальным. И трое парней на качелях показались во́ронами, спокойно и уверенно выжидающими своего часа.
Все получилось так, как Анисим и предполагал: рубаха на нем была разорвана, левый глаз подбит, губа рассечена…
Целый час они добирались до загса в Медведково, где жила Марианна. Потом, пока Марианна пыталась вырвать у родителей метрику и переодевалась в парадное платье, Анисима и Олега, под суматошные крики дворовых старушек и детей, били в палисаднике Борис и его друзья футболисты. Кажется, это заняло целую вечность. Потом Анисим прятался за пыльным кустом от милиционеров, явившихся на крики. Потом больше часа ехали обратно.
Добыть метрику Марианне не удалось, и поехали не в загс, а к Анисиму. По дороге на деньги, предназначавшиеся для гербового сбора, купили колбасы и бутылку алжирского вина, похожего на жидко разбавленные чернила.
И сейчас Анисим с гудящей от боли головой сидел в кресле у себя дома, а Марианна, переодетая в белое красивое платье и белые туфельки на платформе, под какую-то неслышную Анисиму бодренькую музыку заботливо прикладывала ему к глазу и к губе холодные компрессы. Непрерывный знакомый гул проспекта, вливавшийся в раскрытые окна, отдавался в голове живой болью, переполнял, распирал ее. Пот, стекая со лба, щипал подбитый глаз. И что-то случилось с ребром — каждый вздох отдавался в правом боку острой болью. И жара казалась совсем удушающей.
Олег лежал на диване и вздыхал. На нем не было заметно никаких внешних повреждений. От первого же удара в живот, который нанес ему Борька, Олег рухнул и все время драки пролежал на земле, и били одного Анисима.
