— За что? Суд поступил в соответствии с законом, и благодарить здесь некого и не за что.
Вспотевшее от жары лицо женщины было красиво, но напрочь лишено привлекательности, — большие, светлые, но без глубины глаза, грубо накрашенные губы, тугие, гладкие щеки…
Мальчишка с испугом смотрел на Димова снизу вверх, открыв рот.
— И потом, какая вам разница, на свободе он или в тюрьме? — неприветливо сказал Димов. — Ведь вы с ним разошлись.
— А алименты? — просто сказала женщина. — Что с арестованного возьмешь? Что он там, в колонии, наработал бы?
— Алименты? Да, да, понятно, — пробормотал Димов.
Слова Пастуховой ошеломили его, а еще больше ошеломило то, как откровенно она это сказала… Два мужа в одной квартире, бывший и нынешний, — и оба добытчики. Очень удобно! Впрочем, что можно было ответить ей? Во всяком случае, она не прикрывалась лживыми словами. И опять вспомнился Удочкин. Тот тоже утром в буфете у Зинаиды был откровенным: хочу тебя облапошить — и точка! И уже, наверное, облапошил. А эта не хочет терять тех двадцати рублей, которые ей доставались по исполнительному листу. И было бы глупо сейчас, на солнцепеке, взывать к ее душе.
— Извините, — сказал Димов, — мы очень торопимся.
— Дай вам бог счастья! — сказала Пастухова и с ласковой усмешкой посмотрела на Олю.
Олю этот взгляд нисколько не смутил. Она опять сунула свою руку в ладонь Димова и сказала Пастуховой:
— Спасибо!
Некоторое время они шли молча. Привычно сжимая в ладони теплую руку Оли, Димов думал о том, что уголовный кодекс не вмещает в себя, да и не должен вмещать все неприглядные поступки людей во всем их многообразии. Ибо есть понятие: деяние, уголовно не наказуемое. Удочкин — грабитель, но в кодексе для него нет статьи. Пастуховская жена, в сущности обездолившая этого бедолагу, с точки зрения буквы закона не совершила ничего предосудительного. И ее право на деньги по исполнительному листу никто не может оспорить.
Оля дернула его за руку.
— Между прочим, ты мог бы сказать мне несколько ласковых слов. Я ведь ждала тебя два часа!
— Извини. Я еще весь всклокоченный. Второй заседатель хотел засадить его на два года. За испорченные часы. Мы с ним чуть не подрались. В конце концов приговорили его к одному году лишения свободы. Но, учитывая личность подсудимого, определили: меру наказания считать условной, освободить из-под стражи в зале суда. Вот так!
Он замолчал, почувствовав, что Оля не слушает его. Если ей что-нибудь бывало неинтересно, она даже не давала себе труда хотя бы из вежливости сделать вид, что слушает. Димов замолчал обиженно. Он никак не мог привыкнуть к этому вдруг проявлявшемуся безразличию Оли. Причем это случалось порой и тогда, когда Димов рассказывал ей о вещах, для него чрезвычайно важных.
Ее маленькая рука в его ладони стала отчужденной и вялой.
— Ты замечаешь, — сказала Оля, — что в последнее время мы все больше молчим при встречах? Мне все чаще начинает казаться, что нам не о чем говорить.
— Чепуха! — Димов улыбнулся. — Сейчас придем и сядем, и я наговорю тебе все нежные слова, которые существуют на свете.
— Раньше тебя не приходилось просить об этом.
Она продолжала держать свою руку в ладони Димова, но ее черные глаза стали сумрачными, а лицо тяжелым и злым. Димов вздохнул так, чтобы Оля не слышала его вздоха. Он знал: одно неосторожное слово — и она выдернет свою руку из его ладони и уйдет. И он тогда, как мальчишка, побежит следом (он знал, что побежит, и она это знала) и будет просить ее остановиться, и не сердиться, и простить его. И прохожие станут оглядываться на них. И Оля в конце концов остановится. А через пять минут будет сиять своими прекрасными черными глазами и улыбаться как ни в чем не бывало, а он еще долго будет приходить в себя. Она одержит очередную маленькую победу над ним и в награду за его смирение наговорит ему ласковых слов, с тем же пылом, с каким за несколько минут до этого говорила грубости. «Наша с тобой любовь как езда на американских горках, — как-то сказал ей Димов. — Вверх — вниз без продыха. Когда-нибудь у меня лопнет сердце…»
Он продолжал шагать рядом с ней, наклонился и заглянул ей в лицо. Сказал с осторожной шутливостью:
— Ого! У тебя сейчас лицо разгневанной королевы.
— Если б я была королевой, — сердито сказала Оля, — я бы давно отправила тебя на плаху.
— За что?
— Так. — Она передернула плечами. — Мария Стюарт была права. Лучшей участи вы, мужчины, не заслуживаете.
— Но она и сама плохо кончила.
Оля посмотрела на Димова со спокойным пренебрежением.
— А ты уверен, что я с тобой хорошо кончу?
— Нет, не уверен, — честно сказал Димов.
— Я полдня разыскивала тебя по городу. Потом два часа сидела на скамейке и ждала. А ты вышел и стал мне рассказывать про какого-то воришку…
