Потом Димов еще минут тридцать, оглядываясь, чтобы не прозевать такси, брел по широким, бездушным, давно уснувшим улицам, чертыхаясь, перескакивал через заледеневшие к весне сугробы, удивлялся своему легкомыслию, занесшему его сюда, в противоположный от дома конец города. А когда нашел такси и влез в его темную, теплую, пропахшую табачным дымом утробу и закурил, размяв одеревеневшими пальцами сигарету, то уже не думал об Оле, а думал о том, что обязательно выпьет дома не меньше трех стаканов горячего крепкого чая. Только уже подъезжая к дому, он снова вспомнил черные удивительные глаза Оли, их доверчивый, ясный, юный блеск. Они еще в комнате за столом удивили его… Есть такое слово «драгоценный». Драгоценными бывают камни, меха, произведения искусства. Драгоценный — дорогая цена. Но это — происхождение слова. А смысл его в особой изысканности, благородстве того, о чем говорят так… Вспоминая в такси глаза Оли, он думал о том, что к ним очень подходит это слово «драгоценные», хотя это и звучало странно: «драгоценные глаза»… Слово это подходило не только к глазам Оли, но и ко всему ее облику: к густым, спокойным волосам и к нежному с удивительной кожей лицу с высоким лбом и юными розовыми губами. У нее был точеный носик с горбинкой, носик королевы, почему-то подумал Димов и обругал себя старым сентиментальным болваном. Но облик Оли был действительно чист и возвышен, и он поймал себя на том, что ему неприятно было видеть, как она легко и бездумно пьет водку, и неприятно видеть зажатую с деланной небрежностью в розовых губах сигарету…
И потом Димова всегда неприятно удивляла ее неожиданно проявлявшаяся житейская искушенность не по возрасту и легкость некоторых суждений. Она была филологом, писала статьи о Тютчеве и Баратынском, любила старые московские дворики, старинные кольца очень естественно выглядели на ее изысканно красивых, нежных руках, иногда она бывала по-старомодному сентиментальна, а потом в характере ее вдруг проявлялась холодная, спокойная жесткость акселератки второй половины двадцатого века.
Через два месяца после знакомства Димову казалось, что он знает о ней все. Через полтора года он пришел к печальному выводу, что не знает о ней ничего…
…Судьбу Миши Пастухова решали долго. Наговорили друг другу резкостей. И Димов вышел из подъезда суда разгоряченный недавним спором и довольный.
— Привет, — сказала Оля и, продолжая сидеть на скамейке, подставила ему для поцелуя щеку.
— Откуда ты узнала, что я здесь?
— Не имеет значения… Я всегда знаю, где ты.
— Вот как?
Еще год назад Димов мчался к ней на свидания с легким сердцем. Но с каждым месяцем отношения их становились все труднее. Изменчивость ее настроений и необузданность нрава все больше и больше тяготили Димова. Он с опаской глянул на Олю. За полтора года ее власть над ним стала почти неограниченной. Он любил ее все больше и, как это было ни странно, все больше тяготился ею. И все чаще приходили печальные мысли о той боли, которая ждет его впереди.
Но сегодня Оля была настроена благодушно.
— Пойдем отсюда куда-нибудь, — сказал Димов. — Пойдем на Патриаршие пруды. Здесь недалеко. На скамейку, на которой сидели осенью. Помнишь?
— Помню… Только там ходит старуха, которая не разрешает мне курить.
— Та ходит на Тверском.
— Разве?
— Впрочем, и на Патриарших найдется какая-нибудь воспитательница.
Димов оглянулся на подъезд суда. Возле него стоял серый арестантский автофургон. Пожилой милиционер, тот, что дежурил в зале суда, неторопливо закрыл задние двери фургона, накинул щеколду: везти было некого, Миша Пастухов отправится домой. Или куда захочет. На все четыре стороны, как вполне свободный человек. Может быть, даже на ту самую речку, о которой они говорили с Бушкиным. Но скорее всего домой. И, наверное, Думбадзе купит бутылку вина, чтобы отпраздновать возвращение своего незадачливого хозяина. И мальчишка заглянет к нему в комнату. В общем, начнется его обычная и уже нормальная жизнь. И мысль эта отозвалась в душе Димова радостью. Это оказалось неожиданно прекрасным, что твое причастие к чьей-то судьбе обернуло ее счастливо. Пусть это даже судьба совсем чужого тебе человека, о котором ты еще сегодня утром не имел никакого понятия…
Возле подъезда стояли жена Пастухова и Думбадзе в своей большой, тяжелой кепке. Мальчишка нетерпеливо тянул мать куда-то в сторону. Он, наверное, окончательно истомился за этот длинный, нудный и жаркий день… Они ждали Мишу Пастухова. Сейчас там, в суде, выполнят какие-то формальности, и он выйдет к ним.
— Пойдем побыстрей, — сказал Димов.
Почему-то ему было неловко находиться здесь — словно он хотел полюбоваться делом рук своих и рассчитывал на чью-то благодарность.
Они с Олей пересекли улицу, прошли мимо автофургона и свернули в переулок, ведущий к Пионерским — Патриаршим — прудам. Но не успели пройти и несколько шагов, как услышали, что сзади их окликают. Жена Пастухова догоняла их и тащила за руку упиравшегося мальчишку. Она подошла, сказала, запыхавшись:
— Спасибо вам, товарищ народный заседатель.
Димов удивился:
