Вероника благодарна Варваре за то, что она говорит о всякой ерунде и не пытается дополнительно травить ее душу жалкими словами сочувствия.
Варвара приоткрывает дверь в приемную и по своему обыкновению присаживается на угол стола, словно стрекоза на ветку, выставив смуглое острое колено. Говорит:
— Они, мужчины-то, — как дети. До седых волос, до скончания века, пока есть силы, играют во всякие свои игры. Мой Станислав со своими книжками, этот — с кофеваркой. — Она ласково и печально усмехается. — Мы, бабы, посерьезней. Мы в жизни другим заняты: родить, выкормить, уберечь… Над детской люлькой, у плиты, над корытом, у кровати больного — жизнь проводим. Не до игр тут. С малого детства, с первой своей куклы, приобщаемся к этому главному, и так до старости. И потому детство из нас быстро уходит… Здоровому радость дать, больного ободрить… А главное наше дело — сберечь. Ребенка сберечь, свей дом. И его, неразумного царя природы, чтоб не зашибся, не сгиб в своих играх. Сберечь!
Она наливает коньяк в рюмки.
— Выпей, Вероничка. Немножечко. Силы понадобятся… Хочешь, я туда позвоню через час?
— Нет, — говорит Вероника. — Я сама.
Она благодарна Варваре за ее предложение. Но ей кажется, что это будет предательством, если она передоверит кому-то этот звонок, попытается хоть на немного увильнуть, отсрочить ту боль, что, может быть, ждет ее через час. И Варвара, кажется, понимает это, потому что ни на чем не настаивает. Говорит, подняв рюмочку:
— Выпьем, Вероничка, за горькую и святую нашу бабью долю… И очень жалко мне тех из нас, которые не понимают этого и сами в мужские игры рвутся.
— Почему, Варя, мне все две недели кажется, что я в чем-то перед ним виновата? — говорит Вероника.
— В любви ты своей виновата, — отвечает Варвара. — И ни в чем больше.
Она вертит в сухих пальцах пустую рюмочку, задумчиво рассматривает ее на свет.
— Дети они… Иногда по-доброму играют, а иногда — ох, как страшно!
Она говорит неторопливо, вполголоса, продолжая усмехаться ласково и горько, и эта ласковость и горечь в ее голосе, и даже привычный сладковатый запах ее духов действуют на Веронику успокаивающе.
— Автомобили всякие изобретают, самолеты. Чтоб побыстрей, сломя голову… О-ох!
Варвара ставит рюмочку на стол. Говорит виновато:
— Все эти рассуждения мои, конечно, бабьи, глупые. Ученые про это по-другому говорят. Но только мы-то знаем, какие они без нас, эти самые мужички, беспомощные.
Она снимает телефонную трубку, набирает номер.
— Саша? Варвара Павловна говорит. Если Веронику Ильиничну будут спрашивать, скажешь, что ее мой шеф вызвал. И пусть не суетятся.
Она кладет трубку. Говорит убежденно и твердо:
— Все будет хорошо, Вероника. Чует мое сердце. Держись, голубка. Не много осталось. А я рядышком буду.
Олег и Марианна продолжали сидеть на диване, плотно прижавшись друг к другу, сцепив руки, и о чем-то говорили вполголоса. Анисим не вникал в смысл их слов, потому что не испытывал интереса и потому что Олег и Марианна предназначали свои слова только друг другу и разговаривали так, словно Анисима не было в комнате.
Анисим сидел на подоконнике и смотрел в окно — просто так. Поток чужих дел внезапно иссяк, и уже можно было заняться своими — можно было наконец возвращаться на дачу. Но не хотелось никаких дел — ни чужих, ни своих.
Голова уже не болела. И боль в ребре поутихла, — надо было только дышать осторожней. Глаз, правда, затек окончательно, и губа ожила и саднила, но это уже не волновало.
За спиной у Анисима звучали приглушенные, со смешком голоса Олега и Марианны. Кажется, они вспоминали свою первую встречу и знакомство год назад. В их словах не было ничего такого, о чем следовало говорить полушепотом. Но, наверное, слова в этом разговоре были не главное, а главным было то, что они сидели вдвоем, и держались за руки, и томились близостью друг друга.
Одолевавшее Анисима с утра раздражение прошло, и все, что случилось с ним в течение дня, теперь казалось нелепым и смешным. И стало спокойно на душе. Может быть, потому, что уже не надо было думать о завтрашнем экзамене. Не будет никакого экзамена, не будет позора. А что потом — время покажет. Все образуется.
Он сидел на подоконнике и смотрел в окно. Пустая детская площадка, засыпанная желтым песком. Отпечатки маленьких ног. Зеленый совок, забытый на песчаной куче. Дальше под деревом — большой стол и сколоченные из досок скамейки вокруг него. Вечером здесь тесно, локоть к локтю, сядут мужчины. Стол обит линолеумом. Никакого удовольствия забивать «козла», если нельзя с размаху стукнуть костяшкой по столу. Линолеум — чтобы удары не звучали как выстрелы: уступка «козлятников» ненавидящему их миру. И еще они научились играть молча. Сидят, тесно прижавшись друг к другу, и только руки в азартном замахе взлетают над головами да слышится иногда шепотом сказанное запретное словцо.
