Детская площадка. Одинокий зеленый совок на груде желтого песка. Стол «козлятников». Выгоревшие от зноя газоны, заросшие чахлыми городскими ромашками. Белая, ослепительно сверкающая на солнце стена дома напротив. За газоном — серая, с красным нутром будка телефона-автомата. Ее почему-то не поставили к стене, как обычно, а воткнули среди газонов, словно деревенский нужник в огороде.
Все это знакомо Анисиму, сколько он помнит себя. Они переехали сюда с Таганки, когда ему не было трех лет.
Пошлют служить куда-нибудь за тысячу километров, с усмешкой думает Анисим, и буду я вспоминать этот стол, эту будку, эту стену. Это моя родина. У одного — река, береза, плетень. А у меня — телефонная будка, серая, с красным нутром, побеленная бетонная стена, балконы с цветами в узких ящичках, куча песка с забытыми детскими игрушками. Всегда на ней валяется что-нибудь забытое: сейчас вот зеленый совок, а то ведерко или жестяной автомобильчик.
Все новые районы Москвы похожи один на другой настолько, что не различишь, где находишься, — в Черемушках или в Медведкове, в Тушине или в Мазилове. А отец говорил, что и в Париже новые пригороды как у нас — те же многоэтажные одинаковые, похожие на соты башни с лоджиями или без лоджий… И все равно для каждого, кто живет в новом районе, есть в нем свое, неповторимое, свои приметы, свои детали. Вот, например, как этот клен, что рос когда-то в лесу, а теперь оказался посреди заасфальтированного двора, в окружении двенадцатиэтажных башен. Или эта телефонная будка, такая же, как тысячи других по всей Москве, но стоит по-своему. А за углом того вон дома — самодельные гаражи из ржавой жести и старых досок, из всякого хлама. Трущобный автогородок. На стене одного из гаражей какой-то любитель природы написал: «Черти! Зачем спилили деревья?» А на кирпичной ограде детского сада рядом с гаражами начертано метровыми буквами несмываемой черной краской: «Валерка Фляк — хороший человек! Это говорю я!» Кто он — Валерка Фляк, Анисим не знал. Среди знакомых ребят в районе такого не было. Но вот взял и увековечился. И стал приметой района.
Отслужу два года где-нибудь у черта на рогах, думает Анисим, приеду, подойду к окну, скажу: «Здрасьте, будка! Здрасьте, «козлятники»! Здравствуй, Валерка Фляк — хороший человек!»
Олег и Марианна перестали шептаться и теперь строили планы на ближайшее будущее.
— Может, пока отложим с загсом? — спросил Олег.
— Нет, — сказала Марианна. — Я старомодная. Хочу печать в паспорт. Побыстрей.
— Хорошо, — покорно согласился Олег. — Завтра все организуем. Твои родственники отпадают. Поговорю с матерью. Она пойдет с нами и возьмет подруг из поликлиники и знакомых. Все будет солидно, как у людей: пожилые тетки с цветами, достойные дядечки. Метрики, наверное, тогда не понадобятся. И платье у тебя уже подходящее. К тому же решится проблема с гербовым сбором: старики раскошелятся… Вообще это свинство, что я не предупредил мать. Она наверняка не стала бы возражать и помогла бы. И надо еще заранее подумать о свидетелях.
— Я завтра не смогу, — сказал Анисим.
Олег весело хмыкнул.
— Не обижайся… но какой ты теперь, к черту, свидетель, с такой рожей? Тебя уже нельзя показывать в загсе. Сам понимаешь.
— Свинья ты все-таки, Олег, — беззлобно сказал Анисим.
— А я хочу, чтобы он был, — сказала Марианна. — Сошью ему черную повязку. Может, у человека вообще глаза нет. Кому какое дело?
— Нет, спасибо, — сказал Анисим, — я уже погулял на вашей свадьбе.
Он слез с подоконника. Стянул через голову порванную рубаху. Швырнул ее на колени Марианне.
— Придется тебе зашить. Все мои рубахи на даче. А в таком виде я не могу выйти на улицу.
Марианна с нескрываемым восхищением посмотрела на мускулистый загорелый торс Анисима. Пробормотала кокетливо:
— Но ведь нужны иголка и нитки.
— Найдутся, — сказал Анисим. — Возьми вон в том шкафу, на верхней полке, в коробке. И, пожалуйста, побыстрей. Я сегодня читал «Домострой» времен Ивана Грозного. Так что у меня допотопные взгляды на эти вещи.
— Хорошо, она зашьет, — ворчливо сказал Олег. — Но ты пока исчезни куда-нибудь. Тут не пляж.
Анисим пожал плечами. Пошел в комнату отца.
Здесь тоже было душно и парко и пахло пылью. Вполне естественно, подумал Анисим, ведь люди на даче, никто не убирает. А Владик обозвал их баптистами, и Людмила Захаровна говорила, что у них не прибрано и грязно.
Анисим редко бывал в комнате отца. С детства его приучили, что отцу нельзя мешать, что в комнате его нельзя ничего трогать, передвигать с места на место. Но, кстати, именно здесь всегда царил образцовый порядок. Мать начинала уборку квартиры с этой комнаты. Здесь обычно все сияло чистотой и неприкосновенностью, и Анисим еще и поэтому всегда испытывал робость в тех редких случаях, когда переступал порог этой комнаты.
