— Да, верно, — огорченно сказал Кравцов и неторопливо, аккуратно сдвинул ладонью с доски все фигуры. — Я в этом деле профан, но мне кажется, что перед правосудием стоят две задачи. Одна — наказать преступника, конкретного человека, за конкретное преступление, ибо преступление должно быть наказано; и вторая — преступление должно быть обязательно наказано еще и для того, чтобы, грубо говоря, другим неповадно было. Все это предполагает, с одной стороны, оценку личности преступника, психологические мотивировки. Тут, так сказать, в чистом виде анализируются личность и ею содеянное. А с другой стороны — содеянное личностью и интересы общества. И все завязано в один узелок. А суд обязан думать и о том, и о другом. И о втором обязательно.
— Все это просто, когда сидишь на веранде за шахматной доской, — хмуро сказал Димов.
— Но бывают особые обстоятельства, когда государство берет на себя право полностью игнорировать первое и руководствоваться только вторым, — сказал Кравцов. — Во время войн во всех армиях мира дезертиров расстреливают, не учитывая их личностей. И правильно делают, ибо погибающие в атаках имеют право на жизнь нисколько не меньше, чем те, кто хочет спрятаться за их спинами.
— Вы правы, — сказал Димов. — Мы и думали. И о том, и о другом. Много часов подряд. И дали ему год. Условно. И, между прочим, в соответствии с законом. Но мне никогда не доставляла удовольствия власть над чужими судьбами. Наверное, поэтому мне было тяжело за судейским столом.
Кравцов улыбнулся своими печальными глазами Пьеро.
— Думаю, что в судейских креслах как раз и должны сидеть те люди, которым это нелегко, — сказал он. — И только те.
— Можно вам задать один деликатный вопрос, Евгений Николаевич? — спросил Димов.
— Задавайте, — сказал Кравцов. — Вы мастер задавать неожиданные вопросы.
— Вы боитесь смерти?
— Я о ней не думаю.
— Хитрите, полковник, — сказал Димов.
— Хитрю, — согласился Кравцов. — Иногда думаю. Возраст, видите ли…
— А на фронте боялись?
— Конечно. Там все боятся. Но учатся преодолевать. Не было бы страха, не было бы и понятия воинского подвига.
Он расставил фигуры, Димову как выигравшему — белые, сказал:
— Начинайте.
— Нет, — сказал Димов, — пора домой.
Далекий заморский стадион вновь и вновь взрывался ревом болельщиков, и рев этот прокатывался по вечернему поселку. Что-то торопливо выкрикивал знакомый голос телекомментатора. Далеко-далеко, под чужим солнцем, бушевали спортивные страсти, а сложнейшая техника разносила их по всему миру. И вот принесла и сюда — в затихший после изнурительного, душного дня подмосковный дачный поселок.
— Сейчас врачи спорят о том, надо ли сообщать безнадежно больному, что он обречен, — сказал Кравцов. — Странный спор. И бесчеловечный. Говорят и пишут всякие умные слова. А ведь природа сама дала ответ на этот вопрос. Она создала человека смертным, но сокрыла от него дату смерти. Сделала все, чтобы он ее не знал. Потому он и может жить так, словно никогда не умрет. Дав человеку смертную плоть, природа вселила в него душу, ощущающую себя в ежедневном бытии бессмертной. Ведь и безнадежно больные чаще всего до самого конца не понимают, что обречены. Кому-кому, а уж врачам надо бы считаться с законами природы и не затевать варварских споров. Сама природа ответила раз и навсегда.
Кравцов говорил спокойно. Но Димову вдруг почудился в его словах какой-то второй, затаенный смысл. И, как днем, на скамейке с Олей, душу его тронул внезапный страх. И опять сплелись в один клубок встревоженность Вероники в последние две недели, ее необъяснимая печаль и эти непонятно почему возобновившиеся боли в боку. И Димов снова подумал, что, может быть, где-то там, за его спиной, уже сплетен заговор молчания и все, все, — жена, теща, врачи и даже Кравцов — знают, что он обречен. А он, сам уже обреченный, решал сегодня судьбу совсем чужого человека, и мучился, и мучается запретной любовью к Оле, и решает, как жить дальше, а этого «дальше» уже и нет…
Но вид у Кравцова был спокойный. Кажется, все-таки в его словах не было никакого второго смысла.
— Недавно я вычитал в одной умной книге: «Истина должна быть пережита, а не преподана», — сердито сказал Димов. — Те, кто способен спорить о таких вещах, еще здоровы или чувствуют себя здоровыми. Их истины еще не пережиты ими… Меня в больнице посещали всякие мрачные мысли. Всех они посещают в наш бурный век. И я согласен с вами: не желаю знать дату собственной смерти. И еще — не желаю стареть. Хотя с этим, кажется, ничего не поделаешь…
— Я в общем-то уже старик, — сказал Кравцов. — И могу вас уверить, что у старости есть свои привлекательные стороны.
— А вот тут я не согласен, — сказал Димов. И добавил, опережая возражения Кравцова: — И не соглашусь. Спора у нас не будет. Оставим истину третьему.
