— Был такой сон, который называется детством, — помолчав, тихо сказал Кравцов, не отрывая взгляда от шахматной доски. — И была в том сне давняя-давняя Москва, о которой вы говорите. Ее еще можно увидеть, нет, даже не увидеть, а почувствовать вдруг где-нибудь в переулке или на старом дворе. Идешь по шумной улице, свернешь за угол, и вдруг ударит в сердце — вот она, есть еще, еще живет, дышит, как полвека назад.
Где-то в темноте прозвучали позывные телевизионной программы «Время». Девять часов. Пора было отправляться домой. Его ждут там с ужином. Вероника, наверное, уже накрыла на стол и нетерпеливо поглядывает в темноту сада, теща раскладывает пасьянс, а Анисим, потренькивая звонком, только что въехал на участок на велосипеде. Но Димов продолжал сидеть в кресле, выпрямившись, расслабив галстук, вдыхая прохладный вечерний воздух, прислушиваясь к охватившему его покою, удивленный тем, что мысли об Оле уже не рвут душу.
Да, им пришло время расстаться. Конечно, может случиться так: выглянув завтра в окно совещательной комнаты, он опять увидит Олю, сидящую как ни в чем не бывало в том же палисаднике с книжкой на коленях. И, может быть, все потечет как прежде. А может, она не придет — ни завтра, ни послезавтра и вообще никогда, потому что ее сегодняшний уход действительно был окончательным… И был еще другой, третий возможный исход: она придет завтра, и все потечет как прежде, а спустя какое-то время — через месяц или через год — в приливе жестокой откровенности, за что-нибудь разозлившись на него, она скажет — просто, буднично, спокойно, как об обычном: «Не надо было в тот день отпускать меня. Любил бы, не отпустил».
При необузданности ее нрава все три исхода были равно возможны. Но что должен решить он сам, Димов? Независимо от того, что решила Оля… Да, пора было наконец набраться мужества и решать самому, что и как должно происходить дальше.
Опять издали, из темноты, донесся голос телевизора — сразу нескольких телевизоров с разных концов поселка. Передавали прогноз погоды на завтра. Зазвучала мелодия знаменитого французского композитора, под которую уже много лет сообщали, какая температура воздуха будет в Красноярске и Батуми, в Киеве и Мурманске. Мелодия была красивой и грустной и, кажется, называлась «Над всей Европой дождь».
Наверное, неизвестный Димову композитор, сочиняя свою мелодию, думал о любви, неудавшейся и возвышенной, и потому ему казалось, что дождь идет не только в его городе, где случилась и рухнула эта любовь, но и по всей Европе. Каждый вечер под эту мелодию официальный голос диктора сухо перечислял географические названия и цифры температур…
Интересно, может ли представить себе Кравцов, что сейчас творится со мною? — подумал Димов, взглянув на сгорбившегося в раздумье над шахматной доской Кравцова. Что я знаю о нем? Я знаю, что его жена и две дочери-студентки уехали в отпуск в Прибалтику и он скучает в одиночестве. И сам себе готовит макароны по-флотски. Это, кажется, единственное, что он умеет и любит готовить, — макароны с фаршем, — и ест их утром, в обед и вечером… Но к кому он привязан, о чем думает по ночам, вся ли его жизнь вмещается в стены этого дома? Не знаю и никогда не узнаю…
Мелодия французского композитора продолжала плыть над вечерним поселком. На фоне самых щемящих тактов прозвучало: «Завтра в Москве и Московской области — переменная облачность, ветер южный, слабый, до умеренного, возможны кратковременные дожди».
— «Ветер слабый, до умеренного, возможны дожди», — поднимая голову, усмехнувшись повторил Кравцов. — Ошеломляюще точно. Пригодно как прогноз на весь летний период для средней полосы от Старой Руссы до Владивостока…
Димов часто раздумывал, где настигнет его удар, который оборвет их с Олей любовь, — в телефонной ли будке, или в метро, или в чужой, враждебной квартире. Но он не предполагал, что навсегда распрощается с Олей на веранде кравцовской дачи. Он не думал, что, сидя однажды летним вечером здесь, на этой веранде, в этом кресле, напротив этого тихого человека, он со всей отчетливостью и беспощадной ясностью поймет, что должен распрощаться с Олей навсегда.
Оля сегодня ушла из парка первой. Неизвестно, что она решила и как поступила сегодня. Но для него оставался только один исход — самому навсегда исчезнуть из Олиной жизни. Пусть она никогда не узнает, что он сам принял это решение, вслед за нею или до нее — теперь это уже не имело значения. Пусть она думает что последнее слово осталось за ней. Так ей, наверно, будет легче. Но пусть у каждого из них на положенный им до конца дней срок (ей — на десятилетия, ему — может быть, на короткие годы) останется в душе чистая и печальная память об их неустроенной, обреченной с самого начала любви. По законам человеческой памяти уйдет, выветрится из их душ доставленная друг другу боль, и останется только память о коротком, запретном счастье, — легкая, горькая, но греющая сердце…
