Словом, все будет так, как бывало и прежде с другими. Ну и пусть!
Набережная тянулась бесконечно, и такси все не показывались.
— Вы действительно адвокат? — спросил Придорогин.
— Да.
— Странно.
— Почему?
— Как-то неподходящая профессия для женщины… А для вас — особенно.
Он держал ее под локоть и продолжал что-то говорить: бойко выкладывал сведения из энциклопедического словаря или выдумывал на ходу. Светлана Николаевна не слушала. Он заметил это и замолчал. Потом заговорил о другом:
— С возрастом люди теряют способность получать удовольствие от простейших вещей. От глотка воды, например. — Он замедлил шаг и заглянул в лицо Светлане Николаевне. — Смотрите: утреннее солнце на реке, еще не проснувшийся город… И рядом со мной — красивая женщина. Разве этого недостаточно для счастья?
— Бросьте, — сказала Светлана Николаевна. — Меня не надо уговаривать. Мне не семнадцать лет.
Придорогин остановился, осторожно взял Светлану Николаевну за плечи и повернул к себе.
— Я уже говорил, что испытываю к своим сверстникам особую нежность, — сказал он. — Я ведь знаю про вас все. Знаю, например, как вы жили в сороковом году школьницей; о чей мечтали, какие мели песни. Мы их слушали сегодня… В сорок первом, наверное, рыли противотанковые рвы под Москвой… Знаю, что вы ели в эвакуации в сорок втором году и что терзало вас, например, в пятьдесят третьем. А если вам вдруг станет сейчас семнадцать, вы сделаетесь для меня чужой, как марсианка… Не надо.
Вдали на набережной появилась машина. За ее ветровым стеклом, едва приметная в солнечных лучах, поблескивала зеленая искорка.
Придорогин кинулся ей навстречу, замахал руками.
— Наконец-то! — Он распахнул дверцу с «шашечками». Но Светлана Николаевна сказала к его удивлению:
— Не поеду.
Он посмотрел в ее лицо, вдруг ставшее замкнутым и неприветливым, и послушно захлопнул дверцу. Машина, фыркнув, присела на задние колеса и умчалась, оставив Светлане Николаевне и Придорогину синий клуб дыма.
— Пойдем пешком, — бодро сказал Придорогин. — Будем идти весь день, и всю ночь, и еще много дней и ночей. Пока не подойдем к тому месту, где земля соединяется с небом.
— Хорошо, — сказала Светлана Николаевна. — Только будем идти молча. Вы слишком много разговариваете.
До дома на Новопесчаную они добрались только к восьми часам. Светлана Николаевна остановилась во дворе возле подъезда.
В первом этаже помещались магазины, и двор был заставлен пустыми ящиками, захламлен стружкой. Грузчики вытаскивали из автофургона металлические коробки с розовыми колбасами.
— Подумать только, сколько колбасы люди съедают за сутки, — сказал Придорогин.
— А кто изобрел колбасу? — насмешливо спросила Светлана Николаевна.
— Немецкий барон фон Зельц в пятнадцатом столетии, — не задумываясь и совершенно серьезно ответил Придорогин. — Через Польшу и Украину это бессмертное изобретение добралось до нас.
Грузчики захлопнули свой фургон и уехали. Из подъезда выскочила Алька. Значит, уже было ровно восемь.
Светлые волосы Альки были высоко взбиты, получалось что-то вроде большого золотого шлема. Крашеные ресницы, до удивления длинные, старательно загнуты кверху. Она кивнула Светлане Николаевне и посмотрела на Придорогина сердитыми синими глазами. Алька вообще была человеком сердитым и надменным.
— Непосредственно с Марса, — сказал Придорогин, глядя ей вслед.
Алька шла по двору между ящиками, как по сцене, в коротеньких, чуть пониже колен, брючках, в нестерпимо красном свитере, помахивая синей сумкой с литерами какой-то иностранной авиакомпании. От пушистого золотого шлема шея ее казалась очень тоненькой.
— Одеть такое чудо в сапоги и солдатскую шинель, — почему-то сказал Придорогин. — Преступление.
