— Она адвокат, — охотно принялась рассказывать Алька. — И к ней иногда заходят те, которых она когда-то защищала и которые потом исправились… Зимой, например, заявился один малый с фанерным чемоданчиком. Я, мол, к Светлане Николаевне. А ее не было дома. Он сел на табуретку в передней и ждет. Поставил рядом чемоданчик, сложил руки на коленях. Сидит. В ушанке. Сам тощенький, нос картошкой, в конопатинах. И руки большие. На одной наколота могила с крестом, на другой — тюремная решетка, — все как полагается. — Алька рассказывала торопливо, стараясь заинтересовать Феликса, но он слушал краем уха, глядел в костер. — Тетка прямо зашлась от страха. Говорит ему: «Сегодня воскресенье, а в воскресенье Светлана Николаевна возвращается поздно, гуляет с друзьями». — «Ничего, говорит, мне не к спеху». — «Тогда хоть шапку снимите, в помещении неудобно». — «А нам — удобно». — «Кому это нам?» — спрашивает тетка. И добавляет: «Догадаться, впрочем, не трудно». — «Вот и хорошо, что вы такая догадливая, — говорит малый. — Лады». Тогда тетка решила, что, может, если его покормить, тогда он уйдет. Но он отказался и от чая и от хлеба. Так и просидел весь день до вечера голодный, в своей ушанке. Ни со мной, ни с теткой разговаривать не пожелал. А потом подсунул Светлане Николаевне под дверь записку и ушел. Сказал, что на поезд опаздывает… Когда тетка рассказала про все это Светлане Николаевне, та засмеялась и говорит: «Он много лет просидел и отвык от вольной жизни. А пищи он у вас не принял, потому что вы ему не понравились». Она может так вот врезать. Тетка ей ничего не ответила. Но потом они с дядькой шепотом в нашей комнате весь вечер говорили про нее всякие гадости. А я, между прочим, ничего не имела бы против, если б эта Светлана Николаевна была моей матерью…
Феликс слушал, но продолжал думать о чем-то своем, пугающем Альку. И она замолчала.
Потрескивал и дымил костер. Издали с шоссе доносился отдаленный рокот автомобильных моторов.
Молчание становилось все более тягостным.
Феликс смотрел на Альку поверх костра, и черные, поблескивающие в свете пламени глаза его казались сейчас больше обычного и были усмешливо-грустными. И под этим неотрывным взглядом она опять почувствовала себя маленькой и беззащитной.
— Расскажите что-нибудь, — жалобно попросила Алька.
— Про что? — неохотно сказал Феликс.
— Вы же ездили недавно в какой-то заповедник зверей срисовывать, — сказала Алька. — Расскажите про это. Это, наверное, интересно.
— Понимаешь, Аля, со мной последние полгода происходит одна забавная штука: если я вижу что-нибудь интересное, мне хочется, чтобы и ты это увидела… Я смотрел, например, на лося, дремавшего в лесной чаще, и думал, что он и тебе, наверное, понравился бы. Роскошный господин. Величественный. И елки, думал, Але, наверное, понравились бы. Огромные, каждая как собор.
Он говорил в обычном своем тоне, как бы посмеиваясь над собственными словами. И все-таки это звучало не так, как обычные его разговоры, что он не может сделать без нее глотка воды, и всякое в этом роде.
Темные губы его вздрагивали, слова подбирались с трудом.
— Я и по Москве хожу так же… А когда работаю, ты сидишь рядом, заглядываешь через плечо и очень мешаешь. Когда человек делает работу, он должен быть один…
Неотвратимое приближалось. Алька знала, что надо сказать: «Замолчите». Но почему-то не хватало сил оборвать медленный, но напористый поток этих трудных слов. Они были нужны ей в этом мире, который стал суров к ней. И уже не имело значения, что их говорил совсем не тот человек, от которого хотелось бы их услышать.
— Я стал смотреть на все твоими глазами. Знаешь, как это называется? — Он перевел дыхание и сказал: — Любовь.
Надо было ответить на это. Надо было быть жестокой. Но жалость к этим тонким пальцам, бездумно и безостановочно ломавшим ветки, к вздрагивающим губам мешала ей… В самом деле, кому еще она нужна, кроме него?.. И Алька сказала осторожно:
— Я ведь хуже, чем все эти ваши слова.
— Нет.
Алька попыталась шутить:
— Тетка заявила мне вчера, что я злобное чучело.
Он поддержал ее попытку:
— Известно, что мы с тобой и тетка обо всем на свете думаем наоборот… И знаешь, чему я еще научился? Я умею отгадывать, что ты скажешь в том или в другом случае… Я, например, знаю, что бы ты сказала мне, если б я попросил: «Аля, выходи за меня замуж».
— Что? — тихо спросила Алька.
— Ты бы сказала: «Ну вот еще, чего выдумали!»
Он помолчал, дожидаясь ответа. Потом рывком переломил толстую ветку.
— Хватит ломать ветки, — сказала Алька. — И так кострище на весь лес. Пожар устроите.
Он послушно швырнул переломанную ветку в темные кусты. «Ну вот и все, — подумала Алька. — Конец…» И от мысли этой опять стало нестерпимо одиноко. Она зажмурилась. Как жить на свете, если ты так мала и беспомощна? Ей вдруг захотелось, чтобы он коснулся ее волос или щеки своей тонкой рукой с темными лунками ногтей.
Чего ему все-таки не хватает? Валькиной грубости и напористости? Сидит на пеньке и смотрит в темноту… Любишь, так хоть взбесись, что ли!
