Феликс сидел в стороне от Альки и, опустив голову, неторопливо и тоже как-то печально ломал своими тонкими пальцами лакированные сырые ветки, подбрасывал их в костер. Он не прикасался к Альке, словно понимал, что ей будет неприятно, если он коснется ее своими темными губами.
— Скажите, вы ведь умный… будет война? — тихо спросила Алька.
— Наверное, я не самый умный… потому что не знаю.
— А я, когда вижу много темного неба, всегда думаю про войну…
Из-за мокрых веток костер был дымным. Феликс помог Альке перетащить сиденье в сторону и вернулся на свой пенек.
— Отец приехал в отпуск в феврале сорок пятого года после госпиталя, — сказала Алька. — А погиб в апреле… Я родилась, когда никакой войны уже не было. И его не было. А мама умерла, когда мне исполнилось четыре года. Я ее не помню. Почти…
Алька вдруг подумала, что никогда никому не рассказывала о себе всего этого. Даже Валентину. Но почему-то ей не было неудобно, что она сказала что-то лишнее.
Феликс, отклонившись в сторону, чтобы дым не попадал в лицо, продолжал ломать ветки и подбрасывать их в костер. Он внимательно слушал Альку. Он вообще умел слушать, и Алька подумала, что могла бы рассказать ему о себе еще многое, пожалуй больше, чем кому бы то ни было.
Последние две недели они встречались каждый день. Феликсу не надо было ходить на работу, — он рисовал своих зверей дома, а теперь, наверное, делал это по ночам, потому что они встречались утром, а расставались поздно вечером.
Совсем другая, непривычная Москва открылась Альке за эти дни.
Это была Москва, по которой можно ездить на собственной машине, Москва дорогих кафе и ресторанов, в которых Алька раньше не бывала, Москва театров, художественных выставок и стадионов. В любой пригород они с Феликсом могли попасть на «Москвиче» за полчаса и не трястись для этого в набитой сердитыми, распаренными людьми электричке.
Это была новая для Альки удобная, приветливая Москва, и хозяином ее был Феликс. Он ничего не требовал от Альки и только дарил ей удовольствия, и казалось, что так может продолжаться вечно.
Валентин пропадал на даче возле своей мамаши. За весь отпуск он так и не появился в Москве. Зинка уехала на Кавказ «дикаркой» с девчонками с работы. Арсений тоже исчез… Бог с ними со всеми. Пятаки на квас, походы в кино. Жалкое детство!..
Но на свете ведь не бывает ничего вечного. И вот он — дымный костер в ночном лесу, и Феликс, совсем не похожий на себя обычного. Ломает ветки одну за другой: хруп-хруп. И молчит. Трещат искры. Тьма подступила вплотную к световому кругу и ждет затаив дыхание: что-то будет!
Какая-то решимость чувствовалась в размеренных, неторопливых движениях Феликса. Он внимательно, морщась от дыма, слушал Альку, но при этом над чем-то раздумывал, к чему-то готовился.
Почему в жизни так устроено, что в конце концов все обязательно должно кончиться и что-то начинаться заново?
Сейчас Феликс скажет какие-нибудь слова или сделает что-нибудь такое, после чего отношения их никогда не будут прежними. Зачем? Разве им и так было плохо друг с другом?
Но неизбежное можно попытаться отодвинуть. И Алька продолжала:
— У нас в квартире живет соседка. Она вышла замуж во время войны. И прожила с мужем всего две недели. Представляете? Потом его убили. Так и живет одна двадцать пять лет… Тетка перед ней юлит, а за глаза говорит про нее всякие гадости. Раз одинокая, значит, непорядочная. Мужчины к ней в гости приходят! И еще тетку злит, что она писем много получает из разных исправительных колоний. И иногда к ней бывшие уголовники заходят.
— Почему уголовники? — удивился Феликс.
Алька обрадовалась вопросу. Может, все обойдется? Поговорят о том о сем, посидят у костра и расстанутся до завтра, как бывало все эти дни.
