У меня не было спичек. Да и кто бы меня отпустил на Белую? Няня сопровождала меня повсюду, без её присмотра я не могла вырваться со двора.
Няня была дедушкиной старшей сестрой. Схоронив дедушку, бабуля решила навестить золовку в деревне, где та доживала век старой девой. И, увидев высохшую старуху посреди ветхой избы с земляным полом, тут же забрала её с собой в Майкоп. С тех пор они жили вместе.
Все поначалу считали няню странноватой, чуть не юродивой. Со временем, однако, каждый познавал её цепкий крестьянский ум и незаурядную хитрость.
Помню, я не хотела есть кашу, а няня увещевала:
- Эх, миленька! Вот дети в Африке, в Етнаме такой каши-то не едали! Как тебе не совестно не докушивать?
Увидев, что я упрямо мотаю головой, она начинала запугивать:
- Вот врачи приидут - укол сделают! Вот електрики приидут - свет отключат!
Я боялась темноты ещё больше, чем уколов. Давилась, но ела... Няня тем временем выходила на лестницу, и, позвонив в нашу дверь, представившись «електриком», басовито интересовалась: съела ли миленька кашу? И заверяла, уже няниным голосом: «Доедает! Всё съест, не сумневайтесь!»
И я, прислушиваясь и холодея, давила в тарелке ложкой уже ледяные комки ненавистной манки и пихала в рот...
Няня знала много страшных сказок. Она часами рассказывала про упырей и ходячих мертвецов, про своих подружек, которым снились удивительные сны, - а няня, тогда ещё молоденькая, слушала и предсказывала: скоро, дескать, умрёте - и все подружки умерли!
И всю ночь в темноте дверного проёма мне мерещились то смерть с косой, то дед с мешком, то иное страшилище.
Иногда бабуля, работавшая ночной уборщицей в больнице, возвращалась с дежурства и заставала няню рассказывающей мне «страсти-мордасти», например:
- Мария! - гневно напускалась бабуля на няню. - Я тебе что говорила? Прекрати пугать ребёнка! Чтоб больше этого не было!
Няня поджимала губы и уходила к себе.
- Ну, раз ты, Параскева, не велишь, не буду
больше миленькой сказки сказывать, - доносился до меня её обиженный голос.
Однако уже на следующий день я принималась упрашивать:
- Няня, доскажи про вурдалака!
- Нельзя, моя нецененна, - открещивалась няня. - Меня Параска со свету сживёт.
- Тогда расскажи, как мордовку крестили.
И няня, вздохнув и перекрестив рот, принималась читать:
Идут поп с дьяконом,
Несут купель с ладаном,
Хотят мордовку крестить,
В русску веру привести.
Мордовочка плакала:
- Прощай, вера мордовска...
Я слушала её глухой голос и думала, что Вера Мордовская - это озорная девочка, с которой мордовку разлучили навсегда. И мои глаза пощипывало от слёз.
Няня читала мне книжку, одновременно ловко очищая жареные подсолнечные семечки. Чтобы я «не попортила зубки», она сама снимала кожуру шершавыми, будто наждачными пальцами, и выкладывала облупленные семечки на блюдце. Иногда прерывала чтение и, внимательно рассмотрев семечку, кидала её в кулёк, свёрнутый из газеты, со словами:
- Ой, это кларадский жук...
- Кто?
- Кларадский жук, миленька, - страшный зверь! Он в огне не горит, в воде не тонет. А сколько урожая у нас в Субботине погубил. Он семачки-то подъедает, да унутри скрывается. Под кожурой.
С той поры я внимательно рассматриваю каждую семечку перед тем, как её сгрызть. Мне мерещатся насекомые также в компоте и в супе...
Однажды, когда няне надоело чистить семечки, она сгребла все оставшиеся в ладонь, и со словами: «Ой, миленька, тут уж одне кларадские жуки», - преспокойно выбросила в мусорное ведро. И совесть её не мучила.
Иногда няню тянуло поговорить со мною «за жизнь»:
- Все мужчины коварны, миленька. Имей в виду!
И она читала стихи, сочинённые ею, видимо, в молодости:
Когда умру, меня зароют,
Меня в могилу понесут.
Там жёстко спать, но нет измены
И нет коварных, злых мужчин.
Я понимала, что стихи нескладные, что они никуда не годятся. Я и то лучше сочиняла! Но не хотелось обижать няню.
- Да-а, все мужчины коварны, - вздохнув, повторяла она.
- Няня, - возражала я, - а как же твой брат? Как же дедушка Саша?
- и добавляла бабулиным тоном: - Сама порядочность!
- Эх, миленька, - сурово и многозначительно отзывалась няня, - он ить четыре года на войне провоевал. Откуда нам знать, чем он там, на войне-то, занимался!
Няня ревновала меня к подружкам. Когда мы выходили во двор, она мрачнела, увидев, что меня там ждут девочки.
Разобидевшись, няня до позднего вечера сидела у окна на своём диване. Резкий, как у индейца, профиль угрюмо чернел на светлом фоне, пока не наступали сумерки. Тогда мы задвигали плотные шторы и включали свет.
Вечером с бабулей пили чай вдвоём. Я чувствовала на плечах давящую вину. Нянина обида висела густо, как смог, в нашей тесной, по-летнему душной квартирке с двумя смежными комнатками. Всем было тошно.
Бабуля, простая душа, не выдерживала первой:
- Что ты, Мария, как дитя малое? Хватит уж. Иди пить чай!
Няня скорбно вздыхала:
- Спаси Христос, Параскева. Обойдусь...
