Наконец, когда я принималась слёзно упрашивать, удовлетворённо говорила:
- Ну, кто ж знал, что ты такая слезомойка. Подумаешь, ненужная старуха посидела в своём уголку. Есть с чего убиваться-то.
И сменяла гнев на милость:
- Так и быть, хлебну чайку. Кто знат, может, ужо в последний раз его пью-то...
Я обнимала, тормошила мою драгоценную старуху. В приступе раскаяния клялась, что и на пушечный выстрел не подойду больше к подругам. Теперь - только няня и её тираническая любовь...
Детские клятвы стоят недорого. И вскорости я уже убегала от няни со стайкой хохочущих подруг, а она, шаркая, плелась за нами, в отчаянии восклицая:
- Ох, батюшки! Ох, миленька! Куды тебя несёт?...
Наглое детство не знает сострадания. Однажды мы обежали вокруг дома, догнали бредущую по моим следам няню и снова обогнали!
- Ку-ды те-бя несё-от? - кричала она мне вслед отчаянно и жалобно. Голос нянин, обычно басовитый, а сейчас тоненький, напоминал птичий клик, разбиваемый ветром . Что мешало ей остановиться и подождать, пока дети набегаются? Что заставляло преследовать меня, как Терминатор? Может, инерционный механизм страха за самое любимое существо?
Когда мы обогнули дом во второй раз, я увидела, что няня упала на асфальт и затихла.
Я бросилась к ней:
- Няня, встань! Няня, я больше не буду!
Я тормошила её, звала. Няня лежала на боку, закрыв глаза, совсем неподвижно, и только ветер шевелил подол её тёмной юбки в мелкий цветочек.
Подруги, стоявшие рядом, притихли, время остановилось. Вокруг собирались прохожие.
- Нужно «скорую» вызвать. Или сначала милицию? -переговаривались люди. - Ребёнка бы надо увести... Девочка, - кто-то потряс меня за плечо, - где ты живёшь? Дома есть ещё кто из взрослых?
Я рыдала, отталкивая чужую руку. Подруги тоже всхлипывали. К няне приблизился мужчина, сказавший, что он врач. Присев на корточки, он приложил пальцы к няниной шее.
- Пульс есть, и дышит бабушка, - произнёс он. И деловито обернулся к толпе: - Кто-нибудь вызвал «скорую»?
А няня вдруг зашевелилась, открыла глаза и медленно, опираясь на руки, начала подниматься.
Люди замерли.
Пошатываясь, няня встала, тщательно отряхнула подол юбки и запылённую кофточку. Поправила сбившийся набок платок, заправила под него выползшую на всеобщее обозрение тощую седую косицу-змею.
И только тогда перевела на меня суровые, холодные глаза.
- Пошли домой, миленька, - угрюмо произнесла она.
Люди, переговариваясь, расходились. Всхлипывая, я побрела вслед за няней.
Ужас чаще всего не так ужасен, как нам представляется. Он обычно с подвохом, в шутовском колпаке или клоунской маске.
Больше всего я боялась, что, когда бабуля придёт с работы, няня нажалуется ей. Но няня никому ничего не рассказала.
К няне захаживали местные ханыги: просили одолжить «до получки». Откуда-то у неё, отдававшей всю пенсию бабуле, всегда имелась необходимая сумма мелочью. И она выручала, и не было случая, чтобы кто-то не вернул ей долг.
Однажды на улице пьяный, бредущий перед нами, споткнулся и упал. Няня подняла его, отряхнула, перекрестила: «Ступай с Богом, добрый человек!» И он пошёл нетвёрдой походкой - пусть не к Богу, зато явно уверовавший, что Бог не отворотил от него свой суровый, но милосердный лик.
Не могу представить настолько павшего и пропащего человека, чтобы он мог обидеть няню: нагрубить ей, отобрать тощий кошелёк, с которым она ходила по утрам за молоком и хлебом.
Когда няню несли по городку поджарые отставники, за гробом рекою текла вереница «добрых людей», явившихся отдать ей последний долг. Похоронная процессия растянулась по улице Шовгенова на целый квартал, хотя участникам проводов никто не наливал, им этого даже обещано не было.
Возвращаясь из Майкопа, я отмечала, что в посёлке всё по-старому. Хотя какие перемены там могли произойти? Однажды, правда, засыпали траншею посреди двора, но потом снова зачем-то разрыли.
Траншея стала вечной - как извилистая дорога, уходящая за ашхану.
По двору носились псы. Генка науськивал их друг на дружку, и они весело грызлись, а потом, одновременно повернув морды к Генке, укоризненно рычали на него. Потом снова грызлись...
Первую дворнягу мама назвала Фенькой в честь нашей глупой и стервозной квартирной хозяйки, бабы Фени, у которой мы жили, когда нас выперли из общежития. В сравнении с той Феней наша красавица выигрывала по всем параметрам: рыжая, как лиса, пушистая, с необыкновенно красивым хвостом, сильная и выносливая. На ней катался мелкий Генка, и она не огрызалась, а спокойно шествовала по двору, изредка поворачивая морду, проверяя: на месте ли крошечный пассажир? Фенька обращалась с Генкой так, будто он был человечком из хрусталя.
Фенька была доброй и смышлёной собакой, поэтому её и увели. А будь она злобной и брехливой - не покусились бы.
Фенька отсутствовала уже несколько месяцев, и тетя Маша вздыхала:
- На шапку забрали, живодёры...
Я не понимала - как это «на шапку» и кто такие «живодёры», но при этих словах мне становилось страшно. Однако время шло, и я уже стала забывать Феньку.
