Наш поселок лепился из нескольких микрорайонов: СМУ, Пристань, Завод (где жили мы), Тринадцатый и Четырнадцатый. На Пристани жили местные посельчане «мирных» профессий - почтальоны, продавцы, колхозники, при Заводе - командированные, а в Тринадцатом и Четырнадцатом -местные, работающие на заводе. Ребята из разных районов соперничали и дрались между собой.
Свой первый день в школе я хорошо помню. С толпой незнакомых ребят мы зашли в класс, где стояли парты с откидными крышками. Когда включили раритетный патефон, и, сипя и хрипя, с помехами, но очень громко заиграла незнакомая торжественная музыка - Гимн Советского Союза, и учительница скомандовала: «Встать!», - мы повскакали с мест и грохнули откидными крышками так, будто выстрелило сто пистолетов с пистонами одновременно.
Я оказалась поначалу за последней партой. Рядом стоял длинный, под потолок, парень - не верилось, что он тоже первоклассник, - некрасивый, с грубыми, уже мужскими чертами лица, лохматый, чем-то похожий на Волка из «Ну, погоди!». Это был Федька Хворостенко, добродушный двоечник. Сколько его помню, он ни разу никого не обругал и не ударил. Однажды плакал, когда его побила девчонка. Да, Федька прогуливал уроки, таскал у отца курево, а учился на неизменную троечку с минусом. Но разве это грехи...
Я оказалась среди чужих ребят из Пристани и СМУ.
- Она с Завода! - запальчиво говорили одноклассники, примеряясь: побить, не побить?
- Нет, - возражала им артистичная девочка Лариска, пользовавшаяся авторитетом среди пристанских ребят, - она из Ленинграда! Не трогайте её. А то - как дам!
У Лариски были синие глаза, вздёрнутый нос и передние зубки с прорехой. Мы сразу стали подружками.
В школе время заметно ускорилось.
Раньше мне казалось, что время - это что-то густое и застывшее, как ряска на берегу у лодок, где никто никогда не купается. Даже лодки, по всей видимости, никто не спускал на воду; мы их находили всякий раз в том же самом месте. Потом, правда, их начало потихоньку трогать время: это выяснил Генка, который год за годом ковырял жёсткую боковину одной из лодок. Странный материал, из которого была изготовлена лодка, - не дерево, а словно пропитанная неизвестным раствором и свёрнутая в несколько слоёв марля, покрашенная сверху краской, вдруг стал поддаваться Генкиным пальцам. Это произошло примерно на шестом году его жизни; время истончало материал и покрывавший его раствор, чтобы Генка, наконец, смог без труда отколупнуть кусочек лодки и попробовать на вкус...
А тина в зарослях стояла густо и вечно, похожая на щавелевый суп.
Однако всё потихоньку начинало шевелиться, и месяцы, ускоряясь, шли, а потом бежали, и, наконец, понеслись, как мы с Генкой, - с горы на литых чугунных санках...
Я ходила в школу за тридевять земель.
Сама дорога, в действительности, занимала семнадцать минут. Это мне однажды помог выяснить Виталик, когда я вернулась из школы поздно вечером, а в ответ на вопрос, где была, стала плести про долгий путь. Тогда он схватил меня за руку и вместе со мной дошёл до школы, а потом обратно.
Семнадцать минут! Без взрослых мы в это время никак не укладывались. По дороге из школы мы видели столько прекрасного и ужасного. И бесконечную Гальюнштрассу с деревянными «толчками» на обочине, и речку Караколку, которую нужно было переходить по шаткому мосту, и поляну - травянистую пустошь, пролегавшую вокруг узенькой тропы, подводящей к школьному забору-бастиону.
На поляне зимой можно было находить под ногами «сосочки» сосулек, а весной - бороздить непроходимые лужи в резиновых сапогах. Хотя нам этого не разрешали, требовали, чтобы мы ходили по тропе.
Вьётся белая тонкая нитка
По ковру зелёных полей, -
пели мы хором под аккомпанемент старенького баяниста.
Это тропка от школьной калитки,
Каждый день я шагаю по ней.
И эта песенка была о нашей тропке - «белой тонкой нитке».
Кстати, сама школа была «имени Ильича» - вот прямо так фамильярно. Пионерская дружина носила имя Маресьева, а наш класс, который с первого учебного дня стал «отрядом», звался именем космонавта Гречко. Все мы на кого-то равнялись - к этому приучали с детства.
Моя первая учительница Екатерина Алексеевна помнила лампочку Ильича. Она была старая, но энергичная, и с нами не церемонилась. Язвительно обличала каждого, кто написал в тетрадке чепуху или ещё как-то опростоволосился.
Однажды учительница расхаживала по классу и заглядывала в наши тетради. Остановилась рядом - и атаковала моего соседа по парте Мишку. Выхватив у него из рук тетрадь, искажая голос, с издёвкой прочла:
- В саду пел зяблика!
Все захохотали, а Екатерина Алексеевна, треснув тетрадью по голове злополучного Мишку, гаркнула:
- В саду пел мордва!
Все вновь рассмеялись, а я вздрогнула. Екатерина Алексеевна рассердилась. Моё вздрагивание она сочла притворным, а значит -дерзостью. Протянув руку к моей тетради, сладковато-язвительно спросила:
- А чем нас порадует самая трусливая?
И «порадовала»: в тот момент, когда я вздрогнула, на странице образовалась клякса, накрывшая целое слово...
