И пишу ответ: «Потому что в эту школу уходит мой любимый учитель Николай Викторович, а я хочу учиться у него и стать учителем истории, как он».
Тестирование завершено. Девушки уходят, забрав с собой бланки, пожелав мне скорого выздоровления.
Конечно, я не стану никаким учителем истории. Я поступлю в школу с психологическим уклоном, потом - на психологический факультет... Но это всё позже. А сейчас - заканчивается детство, рушатся связи, крошатся ценности, и я даже представить не могу, что будет дальше .
Историк не перешёл в новую школу. Он вообще покинул педагогическую среду, отправившись работать на стройку, чтобы выжить с семьёй на закате перестройки. Больше я его никогда не видела.
Бабушка поправилась, выписалась и вернулась в Сосновый Бор. Трифонова действительно осталась на второй год, а Крутыш и Линд перешли вместе со мной в гимназию. И мама сделала всё, чтобы отличницы приняли меня в свою компанию, взяли «под крылышко», -она даже сама стала их подругой. И когда эти зрелые, умные, не по годам развитые девицы приходили в наш дом, чувствовалось, что им интереснее с мамой, чем со мной. Ради мамы они и взялись подтягивать меня по всем предметам, так что новую школу я закончила с одной-единственной четвёркой - по географии.
Шошулин, Агафонова, Хрынзин остались далеко позади, как будто я не только перегнала их на длинной дистанции, но и успела впрыгнуть в поезд дальнего следования (скорее даже, в космический корабль, так что моя «дистанция» завершилась вообще на другой планете). Судьбами бывших одноклассников я не интересовалась, хотя кое-кого из них потом встречала, и они кое-что рассказывали. Я знаю, например, что красавец Влад Торбоев разбился на мотоцикле, и что дурачка Лутошина больше нет.
Комариная, Карапетян и Тявкающая Бочка сделались кем-то вроде персонажей предутренних кошмаров. А Котатиныча я ещё встречала, и не раз - забегала в свою прежнюю школу, чтобы повидаться с бывшим классным, и он находил для меня полчаса.
Язвы прошли быстро, но болезнь - нет. Мой анамнез пестрел диагнозами, один страшнее другого; каждый профессор, к которому я попадала на осмотр, отменял диагноз предшественника и навешивал мне новый.
- Я напишу в карте «синдром Короткевич-Катковой». И запатентую! - раздражалась Мальвина, определив для обозначения неведомой болезни свою и мою фамилии.
Наконец, на консилиуме меня показали бородатому светилу, заявившему, что у меня «буллёзный эпидермолез». Значит, я -«человек-бабочка», неизлечимый больной, к коже которого даже нельзя прикасаться? На возражение мамы, что буллёзный эпидермолез проявляется у новорождённых, но не у подростков, светило пространно ответило: «Должно быть, португальский вариант».
- Не было у нас португальцев в роду! - закричала мама. - Украинцы были, поляки, турки. Даже цыган один был. Португальца точно не было!
Светило, пожав плечами, закурило дорогую трубку. Чем оно могло ответить на дерзость? Только кровавыми действиями. И мне сделали биопсию кожи: вырезали клок мяса на самом видном месте, на голени.
Биопсия ничего не показала.
- Значит, гнойничковое заболевание примитивной этиологии, - вздохнула Мальвина. - Я так и думала.
И внезапно рассвирепела:
- А то, что девке ногу изуродовали, пусть будет на совести этой бороды!
Я беспечно посмеивалась. Подумаешь, одним шрамом больше на моих и так сбитых ногах.
В больнице я провалялась столько, что большинству хватило бы на целую жизнь. С небольшими перерывами - с мая по декабрь. Вечерами после работы мама заходила за мной, и мы спешили на метро, чтобы побыстрее очутиться дома. А на следующее утро я возвращалась в свой бокс.
Я привыкла заниматься самостоятельно, учебную программу вытягивала с помощью подруг-отличниц. Хоть вообще никогда не выписывайся из больницы!
Но пришлось выписаться, и притом недолеченной, поскольку ни один врач уже не представлял, что со мной ещё сделать.
Я рыдала, прощаясь с Мальвиной, в которую была безоглядно влюблена, и с Яной, вместе со мной валявшейся в этой больнице месяцами. А Виолетта Жоржевна, уже не страшная, напротив -домашняя, свойская - душила меня в объятьях, причитая: «Ты мой сладкий ребёнок! Кисонька моя заморённая! Испортят тебя, испортят -какой-нибудь урод на выпускном вечере или того раньше! Зачем мы только тебя вылечили?» Мне было смешно, неловко, душно, но и с толстухой было жаль расставаться, я к ней привыкла...
Меня ждала новая школа, где уже давно начались занятия, где обучались дети депутатов, генералов, антикваров, фабрикантов («мажоры», как говорили в те годы). В ноге зияла глубокая (разве что не сквозная) дыра, и я ходила с палкой. Но мне было пятнадцать, я не чувствовала себя ущербной и готовилась побороться за место под солнцем.
А там и поправилась - сама не заметила, когда.
Лето вязкое и душное. Мой малыш (первенец, сын) вертится и хнычет в прогулочной коляске. Он хочет пить, я тоже. Беру малыша на руки, толкаю коляску и захожу в кафе.
