Девочка не обижается, напротив, расплывается в улыбке:
- А у нас воду отключали.
- Понятно, но футболку-то можно сменить?
- Не-е, - Яна энергично мотает головой. - У меня нету.
- А мама к тебе приходит?
Мне и то становится тревожно от маминых расспросов, но девочку Яну, похоже, они нисколечко не напрягают:
- Приходит. В марте была!
Сейчас конец мая. Мама вздыхает, осуждающе поджимает губы:
- Когда она в следующий раз придёт, скажи, чтобы принесла тебе новую футболку. В таком виде ходить стыдно!
- У неё нет футболок, - говорит Яна и даже руками разводит: откуда?
- Ну что же она, нигде не работает? - мама повышает голос, в нём сквозит недоумение.
Яна равнодушно пожимает плечами:
- Не знаю...
И, прежде чем мама успевает вновь открыть рот, поясняет:
- Я из интерната. Мне там дали такую футболку.
Бегло взглянув вбок, вижу мамин профиль. Лицо её застыло. Мама какое-то время молчит, моргает, сглатывает. Потом произносит совсем другим тоном:
- Хочешь, Яна, я принесу тебе новую футболку?
- Хочу, - кивает Яна. - Спасибо...
И, взглянув в конец коридора, подпрыгивает, как маленькая, и радостно кричит:
- Кефир несут!
У мамы в глазах почему-то слёзы. Медсестра выдаёт нам с Яной одинаковые стеклянные бутылочки, заткнутые ватой. Мы пьём кефир медленно, растягивая удовольствие. Я его просто-напросто люблю, а для Яны, видимо, ежевечерний кефирный ритуал - одно из немногих развлечений за день.
Перед тем, как нас с мамой разлучат, решаюсь попросить, чтобы она сходила в школу, встретилась с Николаем Викторовичем и рассказала ему о том, что со мной случилось. В мечтах я уже представляю, как она разговаривает с ним обо мне, а потом в подробностях пересказывает... Мама обещает, в её глазах - абсолютное понимание и сочувствие.
Перед сном долго думаю - об историке, о Котатиныче, о новой школе, о Нельке. Мне всё ещё кажется: дней пять, от силы неделя - и я опять появлюсь на занятиях... потом на экзаменах...
Если бы кто-нибудь сказал в тот момент, что я проведу в больнице, пусть даже с перерывами, ни много ни мало целых восемь месяцев - как бы я удивилась! Это точно была бы «забавная инсинуация».
В субботу утром мама вновь появляется, привозит сумку груш и апельсинов.
- Обязательно поделись с Яной, - говорит она. - И передай ей две футболки. Те, из которых ты выросла, уже никуда не годятся, я купила Яне новые.
Потом мама уходит: ей нужно ехать в больницу к бабушке. Яна бурно радуется подаркам. Она дружелюбно-назойлива, раз двадцать за день приходит ко мне из своего бокса. Пытаюсь читать под её трескотню Умберто Эко, думаю раздражённо: скорей бы наступил понедельник и вернулись с выходных её подруги, - может, тогда оставит меня в покое?
Перед обедом меня осматривает в процедурном кабинете дежурный врач. Это пожилая дама с голубыми, как у Мальвины, волосами (седина, подцвеченная синькой). У неё небольшие тёмные, почти чёрные глаза, но не колючие, как часто бывает у обладателей таких глазок, а живые и смешливые, и аккуратный острый носик. Кажется, что носик не рос и не старился вместе с дамой, а был взят от другого, юного лица. Мальвина носит очки, складывает губы трубочкой и постоянно шутит с серьёзным видом.
- Боже мой, - говорит она, осмотрев и ощупав мою правую ногу, -это же не нога, а просто какая-то параша!
Её голос высок, к тому же Мальвина шепелявит. От неожиданности издаю смешок. Мне уже совсем не страшно.
Мальвина переходит к осмотру левой ноги - и морщится:
- А это ещё что за червивая палка? Давайте-ка её ампутируем. А, неплохая идея? - она поворачивается к процедурной медсестре, будто за поддержкой, а сама косит в мою сторону птичьим глазком.
- Ой, Зофья Вацлавна, - якобы ужасается медсестра, а сама тоже переглядывается со мной, улыбаясь глазами, - что вы такое говорите? Девочка и так бледная, как простыня.
- Кто тут «девочка», Инга? В наше время уже рожали в таком возрасте, - заявляет Зофья Вацлавна.
Тем временем руки её быстро и деловито обрабатывают мои раны, мажут снадобьем, которое по её знаку подала медсестра. Они без слов понимают друг друга, сразу видно: давно работают вместе.
- Чтоб когда-нибудь выйти замуж и родить, нужно быть красивой и здоровой, - уныло бубню я.
- Так, - резко сбросив улыбку с лица, говорит Мальвина, - не смей жалеть себя! Иначе мы не сработаемся. Ясно?
Мне вдруг становится страшно, что можем «не сработаться».
Киваю: ясно. Мальвина сама, без помощи медсестры, накладывает мне повязку, берёт в руки бинт, без ножниц разрывает конец его надвое, перематывает мою ногу. Берётся за другую. Бинты не давят, не жмут, они вообще неощутимы, - и не сползают. Мои ноги впервые за долгое время не болят. Я же довольна, расслаблена и безумно хочу спать.
Перед тем как выйти из процедурной, набравшись решимости, спрашиваю:
- Зофья Вацлавна... может, вы меня возьмёте?
- Гляньте-ка - и эта влюбилась! - фыркает Инга.
- Ой, не льсти мне, - начинает кокетничать Мальвина, но видно, что ей приятны слова Инги, как и сама репутация: в неё влюбляются малолетние пациенты! Потеплев глазами, обращаясь ко мне, она говорит:
