- Детуля, я бы рада. Наша любовь с первого взгляда взаимна. Но пока тебя приписали к Рыбе. Не грусти: она быстро напортачит, и тогда я тебя заберу. Договорились?
- Хорошо, - бормочу я. И выхожу.
Я не знаю, кто такая «Рыба», и как именно она «напортачит» - не ампутируют ли мне и вправду ногу в результате её «лечения»? Успокаиваю себя: я наверняка не первая пациентка Рыбы, и, если она до сих пор не сидит в тюрьме, а работает в больнице, значит, её промахи не так страшны.
Подают обед, и тут выясняется, что мне назначили стол со страшным названием: «Экзема-1». Почти всё, что стоит на моём подносе, несъедобно: супчик - бесцветная мутная жижа, пюре на воде и тефтель, по вкусу похожий на вату. И чёрный чай - по счастью, крепкий. Но без сахара.
Пока я перевариваю происшедшее, обдумывая, как жить и где добывать пропитание, у меня отбирают апельсины.
- Верну твоей матери, - говорит медсестра.
И тогда я кричу:
- Отдайте их Яне!
Медсестра пожимает плечами. У Яны «общий» стол, ей всё можно: у неё псориаз! Счастливица! Яна забирает целую сетку апельсинов и уносит в свой бокс.
В тихий час, когда медсестра выходит с поста, Яна, приодетая в свежую футболку, появляется у изголовья моей кровати, молча кладёт на тумбочку что-то завёрнутое в бумажку и выходит. Нахожу в свёртке половинку Яниной обеденной котлетки. Заглатываю, почти не жуя, давясь и чавкая, как Трифонова: насколько же это вкусно!
Теперь, отныне и навеки, Яна откладывает для меня еду. Она припрятывает половину своей котлеты, запеканки или рыбного филе и тайком отдаёт мне. А если вместо традиционного жидкого супца её столу перепадают наваристые щи, Яна отливает для меня полпорции в свою оловянную кружку.
В понедельник знакомлюсь со своим лечащим врачом. Это тётка лет сорока, броско одетая и отнюдь не аморфная с виду. Но тогда почему «Рыба»?
- Как дела? - бегло интересуется Рыба. И, так же бегло взглянув на мои болячки, передергивается:
- Какой ужас!
Чувствуется: ужас этот неподдельный, не как у Мальвины... которую попробуй чем-то запугай.
- Доктор, мне назначат уколы? - спрашиваю я, уже наслышанная от Яны и других ребят, вернувшихся в больницу после выходных, что каждому новому пациенту непременно назначают до шести уколов в сутки.
- А как же, - равнодушно отзывается Рыба. - Болеть хотите, а колоться нет?
- Я вовсе не хочу болеть...
Рыба уже не слушает. Словно забыв о моём существовании, она поворачивается своей затянутой в юбку-годе задницей и выходит из процедурной. Мои раны обрабатывает процедурная медсестра. Медсестра сегодня под стать Рыбе: её лицо безмятежно, большие прозрачные глаза пусты, а бинт, ею замотанный, почти сразу сползает и начинает тереть мне ногу.
Не проходит и недели, как мама «решает вопрос»: отныне лечить меня будет Зофья Вацлавна. Заметила ли это Рыба, трудно сказать, но не огорчилась точно. Иногда я вижу её в коридоре, и вряд ли она меня узнаёт, хоть и кивает в ответ на моё «здрассьте». Рыба, как гастролёрша, расхаживает по больничному отделению без халата, в верхней одежде. У неё модный плащ с громадными подкладными плечами, крашеные волосы рассыпаны по спине. Громко и бодро она даёт указания медсёстрам, нянечкам. Иногда заглядывает в кастрюлю с обедом, и я слышу:
- Так, что у деток на первое? Фу, какая гадость! Бе-е-е!
Впрочем, Рыбе и так уже слишком много внимания. Она недостаточно чудесна, но и недостаточно плоха для того, чтобы занимать несколько страниц.
Вот уж кто действительно яркая личность, так это патрульная медсестра Виолетта Жоржевна. Это молодая девушка, которая выглядит пожилой тёткой из-за лишнего веса. В Виолетте Жоржевне около двухсот кило. Когда она ходит по отделению, её ляжки в капроновых колготках, это даже слышно, трутся друг о друга. Жоржевну боятся и с наслаждением бесят обитатели отделения. «Выбешивание толстухи» -особый шик и смертельный риск. Она может не только запереть бузотёра на ночь в холодной ванной с голым кафелем, без какого-либо, пусть даже худого матраса, но и вкатить садистский, болезненный укол. И никому не пожалуешься: будет только хуже.
Поначалу я всё больше лежу и могу лишь со стороны наблюдать за проделками товарищей. Мои ноги на специальных приспособлениях-ремешках прикреплены к штативу и подняты вверх: Мальвина пытается снять отёки, чтобы я могла нормально ходить. Уже никакая обувь не лезет на мои раздувшиеся ступни.
- Похоже на слоновью болезнь, - с тихим ужасом произносит мама.
Мне колют антибиотики шесть раз в сутки, через каждые четыре часа. Медсестра приходит по мою душу и среди ночи, поэтому я засыпаю на животе, чтобы не просыпаться ради такого пустяка, как укол. Меня и днём постоянно затаскивает в сон, мутный и комковатый, и я вижу гигантских комаров, гнилостное болото, толпы людей с гноящимися ранами, взывающих о помощи к равнодушным идолам, отдалённо напоминающим Рыбу.
Но утром меня будит Мальвина, и я слышу её тонкий, почти писклявый голос:
- Ну, где наша квашня? Что, Каткова, хорошо быть симулянткой? Одноклассники-то давно на занятиях...
