Всю оставшуюся часть пути до Сигишоары они проехали спокойно. Только Бенджамин не сказал, что за стёклами машины среди деревьев мелькали огни.
Возможно, их тоже кто-то зажигал для заблудших душ, а на их свет мотыльками неслись сновидения наяву.
Возможно, он тоже чья-то история.
Возможно, они все — чьи-то истории из снов.
========== -3- ==========
Комментарий к -3-
Музыка:
Eivør Pálsdóttir - Í Tokuni
(https://music.yandex.ru/album/4177338/track/25571204)
Осенние ночи холодны, а утра — сыры и туманны.
Но такого тумана Бенджамин не видел давно, пожалуй, никогда в жизни. Промозглый и густой молочный, он оседал капельками влаги на коже куртки и в тёмных волосах, напоминая скорее воды таинственного колдовского озера.
Озябшие от недосыпа и долгой дороги, все трое поспешили в тепло дома под негромкий хруст гравия. Вокруг расстилались пустые поля с пожухлой травой, а недалеко виднелся голый ноябрьский лес.
Себастьян долгоe возился с заевшим ключом в замке явно покосившейся деревянной двери, пока Бен с сигаретой в зубах с подозрением осматривал особняк, оставшийся в воспоминаниях серой каменной громадой.
Сквозь туман только угадывались очертания высокого двухэтажного здания с боковой пристройкой, колоннами у входа и миниатюрными башенками на крыше. Но дом не казался таким уж негостеприимным или зловещим, каким его ожидал увидеть Бен после всех загадочных слов дяди, который не столько помог, сколько внёс полную смуту в мысли.
Впрочем, мёрзнуть осенним утром в тумане вполне походило на начало занимательных выходных.
Себастьян действительно легко отмёл все теории о неслучайной гибели отца, как и о бабушке Анке, но Бена это взволновало. Особенно после призрака Делии.
Он любил её, наверное, как мог бы любить родную дочь или младшую сестрёнку, которой у него никогда не было — всем сердцем и душой. Бен хотел бы стать для неё крутым дядей. Даже с удовольствием выбирал такие маленькие платья вместе с Мируной. И представлял, как однажды тайком приведёт её в свой бар. У него, по крайней мере, проверенный алкоголь, а не та палёная гадость, которую они пили с Себастьяном в юности по глупости.
Делии уже нет полтора года, а Бен до сих пор не смирился с её смертью. Иногда ему казалось, даже больше, чем Себастьян, хотя он прекрасно знал, что брат в скрытности эмоций пошёл в мать. И в сердце брата та же глухая пустота, что и у него самого.
Но у Себастьяна было время прощания и скорби по дочери. Право на дни чёрной тоски и бессилия, молчания и скупых слёз.
У Бена — нет. Сначала он взялся за организацию похорон, потом присматривал за Себастьяном, искренне опасаясь, что тот просто однажды сядет в особо дождливую ночь на свой байк и умчится в тьму и сырость. Исчезнет. Навсегда. По дорогам, что уведут и от Делии, и от всей семьи.
И Бен приглядывал, как мог. Не пускал лишних гостей, заказывал еду.
А ещё дела «Гвоздики и Костей» в тот момент требовали внимания — началась кампания по открытию сети кофеен в Германии. Дядя, как мог, работал, но явно сдавал и не справлялся.
И, наверное, потому что Бену тогда требовался хоть какой-то ориентир, а ночи стали беспокойнее и тяжелее от новых приступов лунатизма, он влез в семейный бизнес. Увяз в нём до одури, до того, что от бесчисленных кружек кофе за день кружилась и болела голова, а запах молотых зёрен въелся в кожу.
С тех пор Бен больше никогда не вставал за стойку «Гвоздики и костей». Его тошнило от этого шума, жизнерадостных приветствий и аромата кофе.
Его боль от потери Делии — запах свежей печатной краски на бесконечных документах, долгие ночи в полутёмном офисе, страх уснуть и очнуться где-то в другом месте.
И чёртов дурман кофе. Тогда казалось, что им пахнут даже выбеленные кости в витринах кафе и в вазочках на столах в офисе.
Тогда он ставил будильник на телефоне на каждые пятнадцать минут с самой противной и пронзительной музыкой, какую мог найти.
А потом, шатаясь, устало плёлся в собственный бар, чтобы забыть горе за порцией виски или водки.
Спустя неделю Бен ощутил одиночество — но уже от отсутствия рядом брата. Его словно не было нигде — ни в офисе, ни в одном кафе, ни в барах, ни даже в собственном доме.
Бен не ощущал его, как это неуловимым образом было до этого страшного момента. Словно тот провалился в место, где нет ничего и никого.
Он не готов был потерять и брата. Так что он, пьяный, уставший и полный отчаяния, явился домой после прогулки под проливным ливнем. Прошёл, оставляя мокрые следы на паркете, в гостиную и уселся прямо так на горячо любимое Себастьяном кресло. Тот с безразличием смотрел в одну точку на стене.
— Проклятье, Себастьян! Я не могу так больше!
— Что?
Бен щёлкнул зажигалкой и долго молчал. А потом честно сказал:
— Я устал. Я не могу так больше. Ещё одна такая неделя — и можешь и для меня копать могилу. Вернись… к нам всем.
— Я не знаю, как жить дальше.
— Когда ночь закончится, а она закончится, где-то там будет новый рассвет. Просто считай рассветы, а не пустоту между ними.
Себастьян его услышал. И на следующий день приехал в офис раньше других и закопался в бумаги. Он считал рассветы.
