– Рейх… Канцлер… вот что мне о них говорить? Что мне говорить о тех, кто предал моего сына? Кто скинул бомбы на его голову? Простите, но мне трудно хорошо относиться к тем, кто сбрасывает бомбы на головы своих же солдат.
– Так-так, можно подробнее.
– Рейх… раньше я в нём видел великую идею объединения, ради которой я предал Венецию, но теперь, так где сиял свет, мне видна одна лишь тьма. Нас – аристократов славного города поставили на службу Империи, а детей убивают, – голос герцога стал ожесточённее.
– То есть вы хотите сказать, что Рейх не оправдал ваших идеалов? Вы ждали одного от Империи и её Канцлера, а получили другое?
– Скажите, у вас дети есть? Скажите, вы когда-нибудь воспитывали сына, растили его, кормили и женили, чтобы потом, в один момент он стал жертвенным агнцем на алтаре мимолётной победы Рейха в локальной битве? – обречённо и опечаленно твердит мужчина, уставив поникший взгляд в пол. – Скажите, вы когда-нибудь сообщали жене сына, по сути, своей «дочери», то, что её муж больше никогда не вернётся? Вы видели слёзы на её лице? Вы когда-нибудь понимали то, что внук ваш будет расти без отца?
– Нет, – был дан холодный ответ. – Мне это не известно, но могу заверить вас, что Рейху это может обойтись дорого.
– Всего лишь слова, – обронил печальную фразу Доуху. – Что мы можем против имперского механизма Рейха? Что мы, обычные люди, против его Орденов, флотов и авиации?
– Господин герцог, вы помышляете о мести Рейху?
– Я… я, – растерялся мужчина, когда понял, что его поддели. – Я неправильно выразился, господин Фемистокл. Я хотел сказать совершенно иное, что мы всего лишь слуги Императора, свято чтущие его волю.
– Ой, не отнекивайтесь, ибо ваше состояние и вашу боль можно понять. Поверьте, я сам выступаю среди тех сил, которые выступают за обновление Рейха, и вы можете мне доверять.
– Изменение Рейха? – удивился герцог. – Не одному ли Канцлеру отдали на волю всё преобразование? Не один ли Канцлер волен всё менять?
– Скажем так, иногда приходится идти на определённый риск, чтобы принести людям благость и силы тайного изменения, такие которые представляю я, всегда должны держаться в тени.
– Силы тайного изменения… секунду! – Доуху приложил руку к подбородку. – В Аргосе и Новой Спарте, в Афинах и Коринфе, от Крита и до Эпира всё твердят про изменения… федерализацию и автономии. Я до сих пор не могу понять, почему Рейх на это никак не реагирует, почему он молчит, но скажите, не эти ли силы вы представляете?
– Мои интересы, можно сказать, равны интересам тех сил.
– Хм, – на измученном лице герцога появилась слабая, словно бы рождённая через боль улыбка. – Вы же понимаете, что ваши слова – это государственная измена? Рейх и Канцлер не терпят дерзновений в виде изменений. Да и вас сам Канцлер поставил едва ли не как сопровителя, только на Балканах… да у вас же полномочий по договору едва ли не как у Генерал-губернатора, вы же не только Мастер-защитник, но и Гарант Соглашения, уполномоченный императором на…
– Я вам могу сказать то же самое, – прервал его Фемистокл. – Да, он поставил меня над Балканами, и только поэтому я хочу для них только блага. Моя воля, мои знания, моё могущество, – стал самодовольно перечислять свои качества Фемистокл, – приведут нас к истинному процветанию. Вообще перед Канцлером любое слово, которое ложится поперёк его горла – государственная измена и не судить же всех нас за наши безобидные слова о преобразованиях, – язвительно усмехнулся Фемистокл.
– Так что же вы хотите сделать с этим регионом? Каковы ваши идеи?
– Знаете, сначала я воздам хвалу всем героям, погибшим на Крите. Мне, как Мастеру-защитнику Аттики – это сделать можно. Поставим столы, устроим дневной траур и письма отправим другим городам, чтобы они устроили щедрые тризны по усопшим.
– Тризны? – удивился Фемистокл, чувствуя языческий подтекст этого слова и понимая, что сейчас он встал на рельсы государственной измены и во всю катится к неповиновению или чему по хуже.
– Да. Наши славные братья по Греции отметят героизм вашего сына.
«Как могут справлять тризну по тому, кого отпевают?» – возмутился герцог. С одной стороны, он не может пойти против Рейха, ибо его усилиями его город жив и процветает, а сам он всё ещё дышит. Империя принесла прогресс и процветание, смела с карты осколки былого мира и решила построить новую Европу, сильную Европу, без всякого сумасшествия. Но в то же время, Канцлер позволил себе убить его сына, он не считается с мнением и жизнями людей, которые ему служат.
«Рейх» – проскрипел зубами Доуху, вспоминая то ревущее и жаркое пламя, которое пожрало Жака, памятуя о том, как он утирал слёзы с щёк Миранды и пытался объяснить внуку, что отец больше не вернётся. Он почувствовал всю боль и ярость, которые испытывали его родные, ощутил острые когти дьявола мести у своего трепещущего сердца. В груди всё охватил огонь, живот скрутило от желчи, боли и тошноты, а грудь сдавило, но герцог стерпел, ощущая, что глас возмездия взывает в нём.
