Наступает очередной раз, и спящий запускает окровавленные руки в пространства между пространствами, тяжело дыша сквозь множество дыр, и выстраивает абстрактное орудие, чтобы взломать безбрежность абстракции. Он глядит на механизм собственными странными глазами, и глубины изумляют и устрашают его. Голос машины звучит глубоко, величественно и жутко: Бог нашептывает непристойности, уничтожающие миры. Темнота — это древняя тьма, но у ужаса для него нет лица. Способ должен быть, и он найдется. Тысяча укусов, миллион уколов иголками, вырывание всего, что не подходит.
И бог с бычьей головой оборачивается к нему, и за миг, который тянется вечность, они узнают друг друга так близко, что выразить невозможно. Между двумя живыми мертвецами секретов нет — у них одна боль и одна усталость, их решимость сплетена в единый канат, и он тянется в обе стороны. Что-то разбивается, и рогатый бог с окровавленными боками обращает свой взор на спящего. Колеса внутри колес и внутри колес. Там, где только что был один человек, идут маршем не знавшие жалости легионы.
Расправляя плечи, спящий делает шаг во врата. Снаружи врат ничего нет. Изнутри что-то есть, и оно его уничтожит.
Бог, который был человеком, обнаруживает человека, который был трупом, и с грохотом проносится время. Спящий чувствует, что сон истончается, истончение — это боль. Он может лишь выдохнуть и осознать, что когда затихнет это дыхание, вслед за ним не придет другое. Он сражается, как бушующий шторм, но его противник сражается, как штормовое море.
Мертвый гибнет. Отдаленно он чувствует, как его тело разрывается на части. Ощущает, как останавливается его когда-то живое сердце. Рядом с болью он слышит в комнате человеческие голоса, но туда нет дверей. Спящий грезит ответным насилием. Крыса кусает тигра за лапу.
И еще, еще. Призрак голода. Призрак жажды. Кладбище мертвых детей и пленных. Они наваливаются на машину, и машина поддается и открывается. Возникает нить — красная, тонкая и прерывистая. И рогатый бог воет в изнеможении, безбрежном, как океан, и склоняет свою нечеловеческую голову.
Их захлестывает растущая яркость, и на время, вне времени, они теряются в море памяти, в море чувств, становясь простыми и растерянными, как новорожденные. Когда они вновь появляются, машина — это только машина, и они снаружи.
Машина клацает и урчит. Малыш поднимается, и голодный призрак поднимается, рассыпая искры. Спящие поднимаются к трем сияниям. Три дыры во льду, который суть потолок мира.
Забывает рогатый бог. Забывает малыш. Рассыпающий искры призрак не может забыться, этот голод вечно останется с ней. А машина все так же нелепо мерцает и рисует свои неразрешимые головоломки, завывая циркулярной пилой. И во сне внутри сна одинокий человек стоит на маяке и глядит на злое бурлящее море. Его боль и усталость резонируют с чем-то реальным, и Амос открывает глаза.
Странно тихо было в лаборатории. Мониторы вокруг пищали, и звенели сигналы тревоги. Он вдохнул, его легкие были словно полны осколков стекла. Он с трудом обернулся. Элви рядом не было, Джима не было. Хотя он узнал заместителя Элви. Ли, вспомнил он. Все выглядели ошеломленными.
— Эй, — сказал Амос.
Ли не ответил.
— Эй!
Доктор вздрогнул, как будто возвращаясь к реальности.
— Что? А, да. Не пытайтесь двигаться, — сказал Ли. — Вы прошли... прошли через многое.
— Все нормально?
— Да. Просто... у меня были очень странные ощущения.
— Ага, понял. Но вам надо сообщить Джиму и доку. Внутрь никак не попасть. А Дуарте теперь узнал, что мы здесь. И думаю, он в бешенстве.
Глава тридцать девятая. Джим
Ощущение было ошеломляющее. Джим все помнил, но отдаленно, со стороны, как случается иногда после травмы. Он еще видел перед глазами пристегнутого к медицинскому креслу Амоса, бьющегося в приступе боли. Помнил, как пошел вслед за Элви в камеру катализатора, как увидел там Фаиза и техников.
Помнил, как смотрел на женщину, называемую катализатором, и подумал о Жюли Мао, первой женщине, зараженной протомолекулой, и о том, как долго ей пришлось от этого умирать. Или не умирать, трансформироваться. И о жертвах со станции «Эрос», которых инфицировали образцами протомолекулы, а потом подвергли большим дозам радиации, чтобы дать распространиться инопланетному организму, или технологии, или как там люди попытались это классифицировать.
Даже тогда они умирали медленно. Или были разрушены и воссозданы, только без облегчения в виде смерти между этапами. Помнил, что подумал, как ужасно катализатору вечно жить, превратившись в кожу с протомолекулой. Инструментом, сделанным из человеческой плоти. Помнил, как спросил себя, не осталось ли в ней чего-то, сознающего, кем она стала.
Потом Элви открыла изоляционную камеру, извлекла оттуда Кару и Ксана, ожидая, что они могли бы помочь, прервать приступ, убивающий Амоса. Воспоминания были ясными и отчетливыми, только давними, словно все происходило несколько недель назад. Это из-за того, что случилось дальше.
