Сначала она не могла понять, в чем дело. Тереза боролась с собственными навязчивыми мыслями. Мальчик казалось, стоял прямо у нее за спиной и говорил на неизвестном языке, которого она не знала, но все равно понимала. Жутковатый хор, призывающий ее отбросить чувство собственного «я». Женщина, которая отдала ребенка на усыновление и теперь разрывалась между чувством вины и облегчением. А потом снова корейский мальчик, все еще оплакивающий сестру. Терезе стоило больших усилий не слушать, не включаться, оставаться самой собой, и поэтому она думала, что с Джимом происходит то же самое.
Уже несколько часов она шла за полковником Танакой, петляя по пещерам-лабиринтам станции, пока ее разум искрил и расплывался. Как будто она пытается не проснуться от ночного кошмара, положив на это все силы, и потому не замечает, что не так с Джимом. Как изменился цвет его кожи. Его глаза. А больше всего — чувство разъединенности, как будто он медленно отключается от ее представлений о реальности.
Один раз он забыл отключить микрофон, и в радиоэфир выплеснулась чепуха, которую он бормотал себе под нос: «Я и забыл, как меня доставали твои назидательные полицейские истории», «Я тебя услышал» и «И Дуарте делает то же самое. Он использует людей как кирпичики, чтобы выстроить желаемое».
А порой он выглядел совершенно нормально. Проверял, как у нее дела, как всегда делал на корабле. Разговаривал с Танакой о том, как использовать тепло, чтобы найти дорогу. В эти минуты он казался самим собой, как обычно. А потом они трогались в путь, и его снова начинало куда-то уносить.
Они нашли проход из того же сияющего голубым светом металла, что и корпус станции, и уже начали спускаться по нему, когда Танака открыла с ней приватный канал.
— Нам нужно кое о чем поговорить, — сказала полковник. — У капитана Холдена проблемы, на него нельзя полагаться.
— Мы все такие, — ответила Тереза.
— Я говорю не об этом. Он сделал себе инъекцию живой протомолекулы. Умники в лаборатории стабилизировали его состояние, насколько могли, но, по моим оценкам, его организм быстро выходит из строя.
Отвлекшись на шум в собственной голове, Тереза не особо обращала внимание на Джима. Но теперь обратила. Он был рядом, чуть позади, руки безвольно болтаются, на губах играет мечтательная улыбка. И тут она вспомнила, как была в комнате отца и держала его за руку, пытаясь объяснить, что доктор Кортасар хочет убить ее. То же расстояние, та же неопределенность.
— Он в норме, — сказала она, удивившись горячности своего тона.
— Я не просила твоего мнения, просто сообщаю о своем, — сказала Танака. — Сейчас я считаю Холдена полезным, чтобы найти и вытащить отсюда Первого консула, поэтому готова пойти на риск, связанный с его состоянием. Но ты должна понять, что мое желание может измениться.
— Мы его не бросим.
— Когда мы найдем твоего отца, тебе придется найти к нему подход. Убеди его прекратить то, что он делает с нашими сознаниями. Вот что от тебя требуется.
— Я знаю.
— Если после этого капитан Холден все равно будет угасать, я приму меры, которые считаю необходимыми, чтобы обеспечить защиту тебе и твоему отцу. Ты должна понять, что это может подразумевать, ведь если ты расстроишься, то и Первый консул может расстроиться.
Тереза немного помолчала. Осознать то, что пытается сказать Танака, оказалось сложнее, чем можно ожидать. «Мне она не нравится, — сказал мальчик, у которого пропала сестра. — Она ведет себя спокойно, но это ничего не меняет». Танака тряхнула головой, но мальчик никуда не делся. Мелькнуло неприятное воспоминание, что она Танака, обнаженная и под кайфом, сидит верхом на мужчине, прижав его к кровати. Тереза почувствовала, как хрустнули его запястья. Вспомнила, какое это удовольствие — причинять ему боль. Внушать страх. «И тебе очень не понравится та моя версия, с которой придется встретиться».
— Вы хотите сказать, что убьете его?
— Может дойти и до этого, да. Если я оценю его состояние как представляющее угрозу.
— Он никому не угрожает. И не будет.
— Ты должна понять, что это военная операция, и моя задача — сохранить жизнь тебе и твоему отцу. Для этой цели я сделаю всё, что потребуется. Твой долг — найти подход к отцу. А об остальном позабочусь я. Тебе понятно?
— Понятно.
— Хорошо.
Джим с рассеянным видом поднял руку и поскреб щиток шлема. Как будто не осознавал, что делает. На Терезу нахлынули воспоминания о долгих днях и месяцах, когда она наблюдала перемены в отце. Ужас, когда он изменился одним махом и ушел. Когда она его потеряла. «Я не расплачусь в скафандре, — решила она. — Не расплачусь в проклятом скафандре, мать его».
Она на мгновение включила маневровые двигатели скафандра, чтобы подплыть ближе к Джиму. Взяла его за руку. Секунду, он, похоже, этого не замечал, но потом его мутный взгляд медленно переместился на нее. С его глазами творилось что-то неладное. Белки сверкали, как никогда прежде. Это не его глаза.
— Не засыпай.
