Джим заговорил, потерял нить и начал снова. На его лице появилось раздражение, и он вдруг без предупреждения откинул щиток шлема. Сделал большой глоток воздуха, еще один. Терезу тут же охватило желание сделать то же самое — частично, чтобы бросить вызов Танаке, частично из-за злости на всю вселенную, а частично из-за странного чувства верности старику, который однажды замышлял ее убить, а потом спас. Тереза сняла свой шлем и закрепила на бедре. Воздух в коридоре был удушающе жарким и странного вкуса.
Когда он заговорил, Тереза услышала слова не по радио, а через открытое, чужеродное пространство. «Обещаю». Она знала, что это неправда, даже если он считает по-другому.
Из радио Джима и динамиков Терезиного шлема тонюсеньким жужжанием донесся голос Танаки:
— Вы какого хрена творите?
— У меня возникла проблема с микрофоном, — сказал Джим. — И нос зачесался.
— Тереза, сейчас же надень шлем.
А если нет, то что? Тереза устала, что ее постоянно шпыняют люди, которые, по их словам, хотят ей помочь. Она устала быть лаконийкой. Тереза сделала вид, будто не разобрала слова Танаки, хотя все трое знали, что это не так. Танака злилась меньше, чем сама Тереза. Когда Танака открыла свой щиток, Тереза порадовалась маленькой победе.
— Будьте готовы опять надеть шлемы по моему приказу.
Они снова сосредоточились на пути, станции, охоте. Через несколько минут Джим вдруг сказал:
— Что за фокус?
Он не обращался ни к одной из них.
Танака пристально посмотрела на Терезу. Я же говорила, что у него проблемы, говорила, что он угасает, утверждал ее взгляд.
— Когда мы его обнаружим, ты найдешь к нему подход, — сказала Танака.
— Да, я помню.
— Обо всем остальном позабочусь я.
— Да, я помню.
— Папочка?
За эти месяцы он исхудал, но не отрастил бороду. Его щеки были гладко выбриты, словно утром над ними трудился Келли. Старые щербины остались от юношеских прыщей, которые досаждали ему еще до рождения Терезы. Он был одет так же, как в Доме правительства на Лаконии, и вещи не истрепались, но выглядели какими-то истонченными и хрупкими, как бумага, оставленная под дождем и солнцем.
Черные нити, закручивающиеся от стен огромного яркого зала, опутывали его руки и протыкали бока. По ним бежали крохотные вибрации, то сильнее, то меньше. Танцующие по черным нитям синие искорки, похоже, исчезали, если смотреть прямо на них. Когда он открыл глаза, радужка светилась тем же голубым, что и станция, и взгляд ни на чем не фокусировался, как у слепого.
— Папочка? — повторила она, теперь мягче.
Губы, которые целовали ее в детстве в макушку, изогнулись в улыбке.
— Тереза? Это ты?
— Я здесь. Прямо перед тобой.
— Все будет хорошо, — сказал он. — Раньше мои мечты были слишком мелкие. Теперь я это ясно вижу. Я думал, что спасу всех, собрав вместе, в одну организованную структуру, я в этом я был прав. Я был прав, детка. Только не понимал, как это сделать.
— Посмотри на себя, — сказала Тереза, указывая на то, как станция проткнула его тело насквозь. — Посмотри, что с тобой сотворили.
— Именно поэтому у меня все получится. Плоть, материя, наша грубая глина. Ее трудно убить. Те, кто пришли до нас, были гениями, но хрупкими гениями. Сделанными из тонкой бумаги, и потому их сдул хаос. Теперь мы воспользуемся лучшим от обеих рас...
Тереза подвинулась ближе. Отец, почувствовав это глазами, не смотрящими на нее, попытался ее обнять, но темные нити удерживали его руки. Тереза сама его обняла. Прижалась щекой к его обжигающе горячей коже.
— Нужно выдернуть его из гребаной паутины, — сказала Танака. — Он может освободиться? Спроси его.
— Папочка, — начала Тереза. Слезы застилали ей глаза, и все вокруг превратилось в пятна цвета и света. — Папочка, нужно уходить. И ты должен пойти с нами. Ты можешь пойти с нами?
— Нет-нет-нет, детка. Нет. Я должен быть здесь. Так предначертано. Ты скоро поймешь, обещаю.
— Первый консул Дуарте. Я полковник Алиана Танака. Адмирал Трехо наделил меня статусом «омега» и дал задание найти вас и вернуть.
— Мы были обречены, как только открылись врата, — сказал он, но Терезе, а не Танаке. — Если никто не взял бы дело в свои руки, мы так и плутали бы, пока не пришли те, другие, и не убили нас. Я это понял и делал то, что должен был. Не ради себя. Империя была лишь инструментом. Способ собрать всех воедино. Подготовиться к грядущей войне. Войне небес.
Чья-то рука тронула ее за плечо и мягко оттянула назад. Рука Джима. На его лице была написана скорбь.
— Идем отсюда. Идем.
— Это же он. По-прежнему он.
— И да, и нет, — сказал Джим странным голосом, как будто принадлежащим кому-то другому. — Я видел такое прежде. Станция уже внутри него. Чего хочет она, и чего хочет он? Теперь уже не отличить. Уже нет.
— Вы видели такое прежде? — спросила Танака. — Где?
— На «Эросе», — ответил Джим. — Такой стала Жюли. Она не изменилась так сильно, но всё к тому шло. — Потом он обернулся к Терезе. — Мне жаль, малыш. Мне жаль.
