Стараясь совершать как можно меньше телодвижений, Танака потихоньку потянулась к оружию. Накрыв пистолет правой рукой, она рискнула повернуть голову и посмотреть, где они. Девчонка шла между Холденом и Бартоном, плечом к плечу. Где-то в сорока метрах. Не слишком большая дистанция для выстрела. Только не для Танаки. На обоих была старая легкая броня марсианского космофлота. Разрывные патроны из ее пистолета легко ее пробьют. Есть риск, что осколки заденут девчонку, но это вряд ли смертельно. Да и черт с ней. Пара синяков пойдет сучке на пользу.
Танака перекатилась на спину и села. Прицелилась Бартону в спину. Он был самым опасным из них двоих. Сначала нужно прикончить его. Она прицелилась здоровяку между лопаток. Сделала глубокий вдох, выпустила половину воздуха и нажала на спусковой крючок.
Пуля ударила его в спину и разорвала грудь, как будто кто-то подменил его сердце гранатой. Танака перевела пистолет на Холдена, который уже разворачивался с пистолетом в руке. Здоровяк сделал еще пару шагов и рухнул. Она прицелилась Холдену в грудь, а потом дернула головой, когда что-то прорезало бороздку в черепе. Через долю секунды она услышала и звук выстрела.
«Он понял, что на мне броня, — догадалась Танака. — Метит в голову».
Она поползла в заросли травы, в укрытие, одновременно пытаясь прицелиться. Холден стоял все на том же месте и медленно разворачивал корпус, чтобы прицелиться. Теперь это была гонка, и когда Танака уже прицелилась в голову, кто-то обрушил на ее щеку кувалду, выбив половину зубов. На краткий миг она ощутила боль, а потом все потемнело.
Интерлюдия. Спящая
Она спит, и сон несет ее в бесконечность и глубину. И она сверкает в безбрежном потоке, рассыпая искры, которые становятся мыслью там, где прежде мысли не существовало. А величественная медлительность остается, мягкая и обширная, как холодное необъятное море, и смещается, и плывет, и меняется. Липкая и скользящая, яркая и затемненная, и подвижная — ибо в этой наполненной искрами материи неподвижности не существует. Ее искры становятся разумом. Спящая грезит, и с ней вместе грезят другие — не только те, кто рядом с ней, не только соленые пузырьки, но и танец, в котором они кружатся. Танец снится ей, а она, в свою очередь, снится этому танцу. Эй-эй-эй!
Некогда, отойдя так далеко, что невозможно представить, можно было это увидеть как-то так: шар посреди низа, оболочка по краям верха; между ними медленные танцоры и стремительный танец. Смотри, смотри, шепчут ей праматери, голоса сливаются в хор, этот хор уже произносит нечто иное. Танец обладает желанием, он проталкивается к краю всего, к оболочке вселенной. Танец снится спящей, танец видит сны, его сны переходят в реальность, а реальность меняет сны.
Жажда и желание переплетаются в стремлении двигаться вперед, создавая нечто новое, способное вступить в этот танец. Мозг выращивает связи, формирующие сами себя, мысли перетекают из одного субстрата в другой, а огромная любознательность кружит и создает, и вращается, и обретает навыки, проникает вглубь, в жар на дне всего, поднимается вверх, разбивая холодный небесный свод. Лед и холод верха обращаются в танец и становятся им, и встречают свет, который не есть они.
Но случилось нечто новое. Посторонний свет. Голос Бога, звенящий и яркий, и зовущий, зовущий...
Удар со спины проникает насквозь, разрывая плоть и кости, и дыхание. Спящая делает шаг, а потом другой, а потом с криком падает, и праматери говорят — нет, не то, вот сюда, сюда, посмотри, что случится дальше. Подступает смерть, черней темноты, и спящая в забытьи цепляется за своего брата. Он всегда был рядом, но не здесь, не здесь. Есть другой — мрачный, с глухим голосом. «Все в порядке, не бойся, я рядом».
И она быстрее пузырей всплывает к поверхности, через жар внизу и ледяной холод звезд, и кричит, вырываясь из сна в свое тело, которое принадлежит только ей. И она в смятении от рыданий и рвоты, и от угасания того, что было глубже сна.
Что это было?
Глава тринадцатая. Джим
Амос обмяк, его черные глаза были закрыты. Рот безвольно разинут, губы побелели. На спине дыра диаметром с большой палец. Выходное отверстие на груди — шире, чем два сложенных кулака. Из-за черного цвета плоти белые кости позвоночника выглядели как разодранный на части червяк.
— Надо уходить, — откуда-то издалека сказала Тереза. Она потянула его за рукав. — Джим! Надо уходить.
Он обернулся и посмотрел на нее — Тереза нетерпеливо хмурилась, волосы заправлены за уши. Рядом с ней переминалась с лапы на лапу и скулила Ондатра. Или это скулил он сам. Он попробовал сказать «ладно», но почувствовал, что сейчас его вырвет, и едва успел отвернуться.
«Нужно идти, — думал он. — Давай. Соберись».
