— «Ястреб» с представителем Лаконии уже на пути сюда. «Деречо» вместе с ним, как усиленное сопровождение, с учетом того, что оба корабля покинут систему после завершения передачи. До тех пор я запираю вас всех в казарме, — объявила Джиллиан. — Как только все кончится и вы справитесь с эмоциями настолько, что убедитесь в правильности решения, я готова обсудить, хотите ли вы расколоть управление подпольем, или признаете мои права.
— Джиллиан... — начала Наоми, но связь прервалась.
Общая комната стала вдруг тесной как тюремная камера, и у Джима по спине заструился ужас, такой живой и грозный, словно и не уходил никогда. Остальные говорили, голоса перекрывали друг друга. Алекс утверждал, что сможет переубедить Джиллиан, если только получится опять ее вызвать. Амос вслух прикидывал, сколько времени потребуется на то, чтобы пройти по коридору в вакууме, и выживут ли остальные, если он это сделает. Наоми повторяла имя Джиллиан, пытаясь связаться с ней. Он один сохранял молчание. Нет, Тереза тоже.
И она смотрела так, как будто они остались одни. Джим кивнул ей. Она кивнула в ответ.
Глава девятнадцатая. Кит
Их каюта на «Прайсе» была такой маленькой, что если Рохи стояла, Кит не мог пройти, не задев ее.
Металлические переборки покрывала толстая ткань неаппетитного оливкового цвета с вплетенными в нее оранжевой нитью данными о техническом обслуживании. Настенный экран был едва больше двух наладонников, и его защитное покрытие всегда казалось грязным, сколько бы Кит его ни протирал. Гель в неудачно сконструированных амортизаторах был старый, они были встроены в ящики в стенах и прищемляли пальцы, если не быть осторожным. Конструкция приваренной к палубе кроватки Бакари была гораздо удачнее, новый металл еще блестел.
Таким было их единственное личное пространство на следующие несколько месяцев, пока «Прайс» идет к вратам в систему Ниуэстад, к Фортуне Ситтард — столице главной обитаемой планеты.
Они делили общий камбуз, микроспортзал и душевые с шестью другими каютами. Кто-то вывесил флаг их нового дома: зеленый и красный с черно-белым кругом в центре, подозрительно похожим на футбольный мяч. В каюте напротив жили братья из Брич-Кэнди, оставившие старую компанию своей матери ради контракта на Ниуэстаде. Они бросили семейное ремесло — ломать старое оборудование для терраформирования — чтобы создавать контролируемые среды в незнакомой биологической среде нового мира. Кит беспокоился, что плач Бакари мешает братьям спать, но они не жаловались.
Одну из дальних кают занимала женщина с дочерью лет десяти, и Рохи, похоже, задалась целью узнать ее получше. У Кита создалось впечатление, что женщина бежит от неудачного брака, а девочка посещала психотерапевта четырьмя палубами ниже.
Кит чувствовал неловкость даже от этих скудных сведений, но понимал, что его нежелание слушать чужую семейную историю было в основном проекцией. Бо́льшую часть жизни он избегал разговоров об отце, и слушать рассказы о чужом казалось немного опасным.
Кит расположился в центре кадра, затем сместился, чтобы было видно спящего Бакари, и начал запись.
— Привет, пап. Не знаю, где ты и когда это получишь, но я просто хотел узнать, как дела. Медвежонок тоже здесь, со мной.
Кит сдвинулся, чтобы показать лицо Бакари — тугие завитки черных волос, полные мягкие губы, шевелящиеся во сне, темные веки, будто на них кто-то нанес тени. Кит дал отцу, где бы тот ни находился сейчас, хорошенько рассмотреть внука, затем вернулся обратно в кадр.
— Мы в невесомости уже пять дней. Он справляется лучше, чем я. В корабельном лазарете есть камера с гелем сопротивления, которой он может пользоваться, но мы не единственная семья на борту, поэтому приходится планировать время. Рохи считает, что это важно. И, наверное, она права. В любом случае, ему это не нравится, но после он спит как убитый. Так что это хорошо. У меня все в порядке. У Рохи все в порядке. Думаю, если мы все еще сможем выносить друг друга, когда прилетим на Ниуэстад, то нам суждено остаться женатыми навсегда. Я не привык жить с кем-то настолько близко.
Он помолчал, раздумывая, не начать ли запись заново. Шутки насчет развода и корабельной жизни могут задеть отца, а он этого не хотел. Но Бакари зашевелился. Он не будет спать вечно, а с бодрствующим малышом записать сообщение будет еще сложнее.
Кит снова почувствовал напряжение — он пытался защитить и отца, и сына. Он всегда оказывался посредником между матерью и отцом, матерью и Рохи, работой и семьей. Мать говорила, что инстинкт миротворца достался ему от отца. Может, это правда, но он не знал Алекса Камала с этой стороны.
Кит понял, что уже долго молчит, и улыбнулся в камеру.
