В реве тысяч голосов, грохоте топающих в пол сапог, опьяняющем гуле власти Фергюс снова встал:
– Владелец шахты, начальники бросили нам вызов, они с пренебрежением отвергли ваших представителей! Они публично объявили, что мы слишком трусливы и малодушны, чтобы сплотить рабочих и выйти на всеобщую забастовку! Ну что ж, братья, давайте покажем им, чего мы стоим.
Снова раздался оглушительный рев толпы, и понадобилась минута, чтобы они замолчали.
– Прежде всего мы вышвырнем из наших рядов предателей-штрейкбрехеров, у нас не будет штрейкбрехеров вообще!
Когда гром голосов стих, он продолжил:
– Это ничтожество, продувная бестия Джанни Сматс угрожает, что разгонит нашу забастовку силой, что на его стороне армия. Но у нас тоже будет армия. Мне кажется, наши боссы слегка подзабыли, что мы воевали, что мы проливали кровь в их проклятой войне во Франции и в Восточной Африке, что мы дрались при Таборе[23] и в Дельвильском лесу[24].
Знакомые названия отрезвили толпу, и все снова стали слушать.
– Мы дрались за них в последний раз, теперь мы станем драться за себя. Каждый из вас вступит в подчинение командующему своего района, из вас будут сформированы боевые отряды коммандос, каждый узнает, что ему делать, и каждый человек должен будет знать, что поставлено на карту. И мы разобьем, братья, этих кровососов и их алчных приспешников. Мы будем драться с ними, и победа будет за нами!
– Они организовались… создали военизированные отряды коммандос, – тихо сказал премьер-министр, отламывая хрустящий кусочек булочки поразительно маленькими, изящными, как у женщины, пальчиками. – Нам, конечно, известно, что еще в тысяча девятьсот четырнадцатом году Джордж Мейсон хотел сформировать рабочие отряды. Именно поэтому я приказал выслать его из страны.
Все остальные гости за столом молчали. Депортация Мейсона не делала чести Джанни Сматсу.
– Но теперь совершенно другая ситуация. Почти все члены профсоюзов из тех, что помоложе, – опытные и бывалые солдаты. В прошлую субботу у стен Дома профсоюзов в Фордсбурге отряд в пятьсот человек провел военный смотр.
Он повернулся к хозяйке дома с неотразимой шаловливой улыбкой:
– Дорогая Руфь, простите мне дурные манеры. Мне очень жаль, что этот разговор мешает нам наслаждаться вашими вкусными блюдами.
Стол был накрыт на ярко-зеленой лужайке в тени дубов; глядя на них, Руфь всегда думала: «Ну прямо как в Англии». Да и сам дом – внушительных размеров, в английском георгианском стиле – не походил на легкомысленный, похожий на сказочный замок дом в Эмойени; иллюзию старой Англии нарушали только вздымающиеся к небу скалы серого камня на заднем плане. Суровость крутых склонов Столовой горы смягчалась порослью сосенок, лепящихся в поисках опоры к каждому уступу, к каждой ямке, где есть хоть немного земли.
Руфь улыбнулась в ответ:
– В этом доме, генерал, вам позволено делать все, что угодно.
– Благодарю вас, дорогая.
Он снова повернулся к слушателям, и улыбка на его лице погасла, веселенькие искорки в глазах сменились стальным воинственным блеском.
– Они желают драться, джентльмены, и нам грозит серьезная проверка нашей решимости и силы.
Перехватив взгляд Марка, сидящего на другом конце стола, Руфь незаметно кивнула ему. Он встал и снова наполнил бокалы прохладным сухим вином, белым с зеленоватым оттенком, искристым и освежающим. Двигаясь вдоль стола и останавливаясь возле каждого гостя – трех членов кабинета министров, приехавшего в гости британского графа и секретаря Горнорудной палаты, – он внимательно слушал разговор.
– Нам остается надеяться, что вы слишком преувеличиваете угрозу, господин премьер-министр, – угрюмо вставил Шон Кортни. – Ведь у них в руках палки вместо винтовок, а в бой они поскачут верхом на велосипедах…
Все рассмеялись. А Марк вдруг остановился за спиной Шона, совершенно позабыв, что в руке у него бутылка. Он-то прекрасно помнил о подвалах Дома профсоюзов в Фордсбурге, о стеллажах с современными винтовками, помнил и лоснящуюся смазкой снайперскую винтовку, оставленную специально для него, и зловеще присевший на лапы пулемет Виккерса. Вернувшись в настоящее, он снова прислушался к разговору.
Шон Кортни уверял собравшихся, что вооруженное сопротивление со стороны профсоюза маловероятно, если вообще возможно, а в случае наихудшего сценария армия всегда готова выступить немедленно.
