– Третьего января Горнорудная палата демонстративно порвала соглашение с вашим профсоюзом, позволяющее поддерживать статус-кво. Она разорвала это соглашение на тысячу клочков и швырнула их рабочим прямо в лицо.
Фергюс Макдональд говорил с едва сдерживаемой ледяной яростью, которая достигала каждого уголка огромного зала, и даже вечные буяны и скандалисты на задних скамьях, пришедшие на собрание с бутылками, спрятанными в коричневые бумажные пакеты, притихли. Все слушали, стараясь не пропустить ни единого слова. Здоровяк Гарри Фишер, сидящий рядом с ним на помосте, медленно повернул голову с уныло свисающими бульдожьими складками на щеках и вперил в него из-под кустистых бровей острый, оценивающий взгляд. В который раз он восхищался тем, как менялся Фергюс Макдональд, когда вставал и начинал говорить перед народом.
Обычно его невзрачная фигура с небольшим брюшком, искажающим его сухощавое телосложение, в дешевом, мешковатом, лоснящемся на локтях и седалище костюмчике, потрепанной рубашке с заштопанным воротничком, с жирными пятнами на галстуке некогда коричневого цвета, производила неблагоприятное впечатление. Уже редеющие волосы, тонкими прядями торчащие во все стороны и свешивающиеся на шею, он зачесывал назад, чтобы прикрыть голую розовую макушку. От навечно въевшейся в кожу грязи механической мастерской, где он работал, лицо его казалось серым. Но стоило ему встать на помост, возвышающийся над толпой, под красным флагом с гербом Объединенного профсоюза шахтеров, лицом к битком набитому залу, он как будто становился выше ростом – происходил поистине удивительно физический феномен. Теперь он казался моложе, в глазах его горела неистовая, едва сдерживаемая страсть, которая словно срывала с него убогую одежду и облекала в доспехи яркой харизмы.
– Братья! – возвысил он голос. – Когда после рождественских каникул шахты снова заработали, две тысячи членов нашей организации узнали о том, что они уволены, выброшены на улицу… их вышвырнули за ненадобностью, как дырявые истоптанные сапоги…
Зал загудел, как рассерженный улей в жаркий летний день, но угрюмая неподвижность тысяч тел, тесно прижатых друг к другу казалась куда более зловещей, чем любое движение.
– Братья! – Фергюс медленно повел руками, как гипнотизер, делающий пассы. – Братья! С конца этого месяца и каждый последующий месяц еще по шестьсот человек будут… – он снова сделал паузу и яростно выпалил слово, которое употребляют официальные лица: – сокращены!
Услышав эти слова, толпа качнулась, как от оглушающего удара, и все сборище словно остолбенело. Наступила мертвая тишина, которая длилась, пока в задних рядах не завопил чей-то голос:
– Нет, братья! Нет!
И тут все как один взревели, словно бешеный прибой в штормовой день, когда огромные волны с шумом и грохотом разбиваются о скалистый берег.
Фергюс дал им возможность прокричаться; сунув большие пальцы рук за измятую жилетку, он молча наблюдал за ними, торжествуя, наслаждаясь эйфорией власти. Он прикинул силу их ответной реакции и в тот момент, когда она стала стихать, поднял обе руки. Почти сразу в зале снова наступила тишина.
– Братья! А вы хоть знаете о том, что черные зарабатывают по два шиллинга и два пенса в день? Только черномазые могут жить на такие деньги!
Он дал им секунду, чтобы до них дошло сказанное, но не больше, и продолжил, поставив перед толпой вполне разумный вопрос:
– И как вы думаете, кто займет место двух тысяч наших братьев, которые остались без работы? Кто заменит шесть сотен, которые присоединятся к ним к концу этого месяца… и следующего месяца, и следующего? Кто отберет у вас вашу работу? Твою работу, – он стал тыкать пальцем в каждого по очереди, – и твою, и твою, и твою? Кто отберет еду у ваших детей, вырвет ее из их ртов?
Он сделал театральную паузу, будто ожидая ответа, вскинув голову и улыбаясь, и при этом обводил слушателей горящими глазами.
– Братья! Я скажу вам, кто это. Грязные кафры[22], вот кто!
Все вскочили на ноги, с грохотом переворачивая скамейки; голоса слились в оглушительный злобный рев, в воздухе замелькали крепко сжатые кулаки.
– Нет, братья, нет!
Обутые в сапоги ноги грохотали в унисон; рабочие повторяли и повторяли эту фразу, потрясая в воздухе сжатыми кулаками.
Фергюс Макдональд резко сел на место. Гарри Фишер медвежьей лапой сжал его плечо, молча поздравив с успехом, и только потом тяжело встал.
– Исполнительный комитет предлагает всем членам нашего профсоюза объявить всеобщую забастовку! Я заявляю, братья, встанем на защиту тех, кто!.. – прокричал он, и последние его слова утонули во всеобщем реве.
– Бросай работу, братья! Баста! Выходим! Кончай!
Фергюс наклонился и бросил взгляд вдоль длинного стола.
Хелена склонила темную голову над журналом протоколов собраний, но, почувствовав его взгляд, посмотрела на мужа. Глаза ее горели фанатическим огнем – в такие минуты он видел в них только нескрываемое восхищение.
– Для женщин власть – главный возбудитель сладострастия, – сказал ему однажды Гарри Фишер. – Каким бы ты ни был тщедушным и даже уродом, власть делает тебя неотразимым.
