– Макдональд уверял меня, что это у них не единственный арсенал, есть и другие, причем много по всему Витватерсранду, – закончил рассказ Марк.
Довольно долго они молчали. Потом премьер-министр поднялся и подошел к телефону на столе Шона. Повертел рукоятку; в полной тишине кабинета раздалось громкое назойливое жужжание.
– Говорит премьер-министр, генерал Сматс. Прошу вас немедленно соединить меня с комиссаром Трутером, главой департамента полиции в Йоханнесбурге, – проговорил он.
Некоторое время он слушал с мрачным лицом, сердито сверкая глазами.
– Дайте мне директора биржи! – наконец с яростью выпалил Сматс.
И повернулся к Шону, не отнимая от уха наушника.
– Нет связи. В Карру наводнение, – сказал он генералу. – Неизвестно, когда восстановят связь.
Он снова стал внимательно слушать трубку; долго и тихо говорил с директором биржи, потом покачал наушником.
– Постараются восстановить связь как можно скорее.
Он вернулся на свое место у окна.
– Вы приняли правильное решение, молодой человек, – сказал он.
– Надеюсь, – тихо ответил Марк.
Его облик говорил собеседникам, что юноша еще сомневается: в глазах его бегали тени, голос дрожал – он явно страдал.
– Я горжусь тобой, Марк, – поддержал премьер-министра Шон Кортни. – Ты снова честно выполнил свой долг.
– А теперь, джентльмены, прошу вас простить меня, – сказал Марк и, не дожидаясь ответа, вышел в свой маленький кабинет.
Премьер-министр с Шоном долго и молча смотрели на закрывшуюся за ним дверь. Первым заговорил премьер-министр.
– Замечательный молодой человек, – задумчиво проговорил он. – Какая отзывчивость, какое чувство долга!
– У него есть и другие достоинства, и они вознесут его высоко. Возможно, когда-нибудь мы скажем ему спасибо, – кивнул Шон. – Я почувствовал в нем эту жилку с нашей первой встречи, причем так остро, что сделал все для того, чтобы разыскать его.
– В будущем он очень пригодится нам… и он, и другие такие, как он, – сказал Джанни Сматс и тут же сменил тему: – Трутер немедленно выдаст постановление на обыск, и, с Божьей помощью, мы раздробим голову змеи до того, как она бросится на нас. Про этого человека, Макдональда, нам известно, и за Фишером, конечно, мы наблюдаем уже не один год.
Убежав из своего крохотного кабинетика, Марк несколько часов провел на улице. Гонимый больной совестью и страхом, он бродил под дубовыми кронами, шагал по узеньким улочкам; по каменному мостику перешел через речку Лисбек. Его терзали сомнения, самому себе он казался иудой.
«А ведь в Претории предателей вешают», – вдруг пришло ему в голову.
Марк представил Фергюса Макдональда, как тот стоит на крышке специального люка в помещении, похожем на амбар, и палач связывает его по рукам и ногам. Он вздрогнул, чувствуя себя совершенно несчастным, и даже остановился, сгорбив плечи и глубоко засунув руки в карманы. Потом поднял голову и обнаружил, что стоит возле почты.
Только потом он понял, что, скорее всего, с самого начала шел именно сюда, но теперь он увидел в этом знак. Ни минуты не колеблясь, Марк поспешил внутрь. На столе нашел пачку телеграфных бланков. Взял ручку – металлическое перо на ней оказалось немного испорчено и брызгало бледными водянистыми чернилами, отчего на пальцах остались чернильные пятна.
Подписывать телеграмму он не стал.
Почтовый служащий сказал, что срочная телеграмма стоит семь пенсов и ее отправят в первую очередь, как только восстановят работу линии северной связи.
Марк вышел на улицу; ему было плохо, он чувствовал себя опустошенным. Душа болела; он понимал, что и тогда, и теперь сделал что-то не так. Он задавал себе вопрос, насколько бессмысленной являлась надежда на то, что Фергюс Макдональд выбросит свой смертоносный груз в какую-нибудь заброшенную шахту до того, как по стране в смертельной пляске пойдет гулять революция и станут гибнуть люди.
Уже почти стемнело, когда Фергюс Макдональд поставил велосипед в сарай и помедлил в маленьком дворике, отстегивая зажимы с брючных манжет, прежде чем направиться к кухонной двери.
В маленькой кухоньке стоял запах тушеной капусты, в воздухе висело влажное облако пара. Он остановился, прищурившись.
Хелена сидела за столом. Когда Фергюс вошел, она даже не посмотрела на мужа. К губам ее прилипла сигарета, на конце которой висел серый пепел длиной чуть ли не в дюйм.
На ней был все тот же затрапезный халат, который он видел за завтраком, и ее облик выдавал, что с самого утра она не мылась и не переодевалась. Давно не чесанные длинные волосы свисали по щекам маслянистыми черными змеями. За последние несколько месяцев она растолстела, лицо заплыло жиром, темные волоски на верхней губе стали еще темнее и росли гуще, грудь раздулась и тяжело свисала в раскрытом вороте халата.
– Ну здравствуй, любовь моя, – сказал Фергюс.
Он сбросил пиджак и повесил его на спинку стула. Сощурившись от дыма, тонкой струйкой поднимающегося от сигареты, Хелена перевернула страницу брошюрки.
