– Ни за что! – пророкотал Шон, и его слова подхватило все собрание.
– Наша палата и все государство в целом столкнулись с перспективой кровопролития и вакханалии насилия в таком масштабе, которого ни один из нас не мог ни ожидать, ни даже представить возможным.
На этот раз молчания никто не прервал, и Сматс обстоятельно продолжал:
– Если это правительство в чем-то и виновато, так только в том, что мы слишком долго терпели и демонстрировали слишком большую снисходительность к требованиям шахтеров, предоставили им непомерно много свободы в выражении их требований. Это случилось потому, что мы всегда понимали душу нашего народа и ценили его право на индивидуальную и групповую свободу слова.
– Совершенно верно, – согласился Шон.
– Правильно! Правильно! – раздались возгласы, гулом прокатившиеся по всему залу.
– Однако сейчас нас вынудили подсчитать, чего стоит дальнейшее попустительство… и мы считаем эту цену неприемлемой.
На секунду склонив голову, Сматс помолчал, а когда снова вскинул взгляд, выражение лица его изменилось, став мрачным и холодным.
– В связи с вышесказанным я должен заявить, что у нас в стране существует закон о военном положении и он может действовать на всей территории Южно-Африканского Союза.
Наступила тишина, которая длилась довольно долго. Потом поднялась целая буря криков – звучали отклики, вопросы и восклицания. Репортеры ринулись к выходу, давясь и толкаясь в дверях, – каждый стремился первым добежать до телефона.
Военное положение являлось крайним средством, и прежде к нему прибегали только один раз, во время восстания 1916 года, когда Девет[29] снова поднял свои боевые отряды и двинул их против Боты и Сматса. Теперь со скамей оппозиции раздались гневные крики протеста. Герцог встал, потрясая кулаком и поблескивая пенсне; члены правительства тоже вскочили на ноги и стали кричать, выражая поддержку оратору.
– К порядку! К порядку! – кричал спикер.
Но все было тщетно, его голос тонул во всеобщем гвалте.
Шон Кортни отчаянно махал рукой Марку; тот понял, помог Сторме встать, защищая ее от давки возбужденной толпы, вывел из галереи, и они двинулись по коридору к лестнице.
Генерал уже ждал их у входа в галерею. Его хмурое лицо потемнело и выражало крайнюю озабоченность; он был так взволнован, что машинально поцеловал Сторму и сразу же обратился к Марку.
– Такая вот история, мой мальчик, – сказал он, хватая его за локоть. – Пойдем поищем местечко, где можно спокойно поговорить.
Он повел их в свой кабинет – через вход для членов парламента и вверх по лестнице, мимо портретов верховных судей со строгими лицами.
Закрыв за собой дверь, Шон молча указал Сторме на кресло, а сам обратился к Марку:
– В десять часов полк был поднят по тревоге. Мне удалось дозвониться до Скотта, он оказался дома и сразу все понял. Он молодец, добрый малый. К этому времени личный состав должен быть полностью отмобилизован, специальный поезд уже на парах. В одиннадцать вечера погрузка, и полк выдвигается на Витватерсранд в полной боевой выкладке.
– А как же мы? – задал вопрос Марк.
Он вдруг снова почувствовал себя солдатом. Его место там, где полк.
– Мы присоединимся к ним уже на месте. Вечером отправляемся. Будем сопровождать премьер-министра. Ехать предстоит всю ночь, ты поведешь одну из машин.
Шон подошел к столу и стал укладывать в портфель бумаги.
– Как думаешь, за сколько доедем?
– Это около тысячи миль, сэр, – ответил Марк.
– Сам знаю, черт возьми! – огрызнулся Шон. – Я спрашиваю, за сколько доедем?
Автомобили Шон всегда недолюбливал, двигатель внутреннего сгорания оставался для него загадкой, что проявлялось в полном невежестве относительно скорости и возможностей этого транспорта; зато он прекрасно мог судить о преимуществах путешествия в фургоне или верхом на лошади.
– Раньше завтрашнего вечера не доберемся, дорога ужасная.
– Чертовы автомобили, – проворчал Шон. – Полк по железной дороге доедет быстрей.
– Да им ехать-то всего триста миль, – заметил Марк, чувствуя себя обязанным вступиться за двигатель внутреннего сгорания.
Шон недовольно хмыкнул.
– Значит, так, – сказал он. – Сейчас ты едешь домой. Передай моей жене, чтобы собрала мою походную сумку, и сам собери все, что нужно. Выезжаем, как только я вернусь домой. – Он повернулся к Сторме: – Езжай с Марком, милая. А у меня еще здесь кое-какие дела.
Марк скрепил чемодан ремнями. Ему вдруг пришло в голову, что, послужив в доме у Шона Кортни, он оброс вещами. А ведь было время, когда все, чем он владел, могло уместиться в карманах. Его размышления прервал стук в дверь.
– Войдите, – отозвался он.
Марк подумал, что это слуга. В этот конец дома заглядывала только Руфь Кортни в своем еженедельном обходе, точнее, крестовом походе против пыли и тараканов.
– Отнеси вещи в машину, – сказал он на зулусском, стоя перед висящим над умывальником зеркалом и примеряя военную фуражку.
– Все это отнести мне самой? – пропела Сторма на том же языке.
Марк вздрогнул и обернулся.
– Вам не следует находиться здесь, – сказал он.
– Интересно почему? Мне что, грозит здесь опасность надругательства или насилия?
