– Когда я приходил к тебе в последний раз, ты дал мне повод считать… – протестующе начал Дирк.
– Никакого повода я тебе не давал и ничего не обещал.
– Но я же рассказал тебе все, выложил перед тобой все мои планы!
– Да, – сказал Шон, – мне очень хотелось послушать о твоих планах, во всех подробностях, но не для того, чтобы тебе помогать, нет… я хотел тебе помешать.
Шон внушительно помолчал, потом наклонился к Дирку и заглянул ему в глаза:
– Земли за рекой Бубези тебе не видать как собственных ушей. Клянусь тебе в этом.
Он проговорил это негромко, но каждое слово его звенело, как кафедральный колокол.
Дирк отшатнулся, лицо его смертельно побледнело.
– Я отрекся от тебя потому, – продолжал Шон, – что ты гнусный мерзавец, сеющий вокруг себя одно только зло. Я буду драться с тобой не на жизнь, а на смерть.
Лицо Дирка изменилось, губы искривились, он стиснул зубы и прищурил пылающие волчьим огнем глаза.
– Не надо обманываться, отец. Мы с тобой – одно целое. Если я, как ты говоришь, гнусный мерзавец и от меня одно только зло, тогда ты – корень и источник этого зла, ты породил его. И не трать на меня своих благородных слов… не становись в позу. Не забывай, я хорошо тебя изучил. Я знаю тебя в совершенстве, как самого себя.
Он снова засмеялся, но это был уже не тот смех, легкий и веселый, как совсем недавно. Лютым был этот смех, и губы Дирка судорожно кривились.
– Ты отрекся от меня ради этой своей жидовской шлюхи и ее незаконнорожденной сучки, которую она прижила не без твоей помощи.
Шон так и взревел от ярости, и жеребец под ним встал на дыбы, молотя передними ногами воздух; гнедая кобыла в испуге отскочила в сторону и закружила на месте, яростно топоча копытами, а Дирк так натянул узду, что чуть не порвал ей губы.
– Говоришь, будешь драться со мной не на жизнь, а на смерть? – закричал он на отца. – Ну что ж, давай! Но тогда держись.
Он наконец овладел лошадью и заставил ее потеснить жеребца.
– Ни один человек не смеет вставать на моем пути! – кричал он. – Я уничтожу тебя, как уничтожил всех, кто попробовал мне перечить! Уничтожу вместе с твоей жидовской шлюхой!
Словно игрок в поло, Шон развернул лошадь и взмахнул рукой с плеткой – тонкий конец бегемотовой кожи свистнул, как крыло летящего в стае гуся. Он целил прямо ему в лицо – в эту злобно оскалившуюся волчью морду человека, который когда-то был его сыном.
Дирк вскинул руку, чтобы защититься, и удар плетки, как острая сабля, рассек шерстяной рукав – яркая кровь окрасила дорогую ткань. Дирк поднял кобылу на дыбы, потом сделал вокруг Шона широкий круг.
Он прижал пальцами края раны друг к другу, свирепо глядя на Шона; лицо его искажала нескрываемая злоба.
– Вот за это я тебя и убью, – тихо сказал он.
Потом развернул кобылу и, направив ее прямо на пять рядов колючей проволоки, пустил в дикий галоп.
Полностью подчиняясь всаднику, кобыла подпрыгнула и, вытянувшись в прыжке, свободно перемахнула через ограду; четко приземлившись с другой стороны, животное галопом помчалось прочь, демонстрируя великолепную выучку.
Борясь с искушением тоже сорваться в галоп, Шон поехал шагом по тропинке, идущей по верху нагорья, теперь совсем заросшей и почти неразличимой. Только тот, кто хорошо изучил эту местность, кто когда-то частенько здесь ездил, знал о существовании этой тропки.
От хижин крааля Мбежане уже ничего не осталось, кроме каменных оснований, белыми кругами видневшихся в траве. Хижины были сожжены – таков у зулусов обычай, когда умирает их вождь.
Стена крааля для скота высотой по плечо все еще стояла; чтобы кладка была прочной, камень для нее тщательно и с любовью подбирали один к другому.
Шон спешился и привязал жеребца к столбу ворот. Руки все еще дрожали как в лихорадке, на душе после бешеной вспышки гнева было погано.
Он нашел свое когда-то обычное местечко на низенькой каменной стенке – тот плоский камень, который как раз подходил ему для сиденья, – и закурил сигару. Ароматный дым умерил буханье сердца в груди, руки перестали дрожать.
Шон посмотрел на площадку внутри. Зулусы хоронят своего вождя в самом центре крааля для скота в положении сидя, лицом к восходящему солнцу, с обручем индуны на голове и обернутого во влажную шкуру только что забитого быка, символ его богатства. Вместе с ним в могилу кладут его миску для еды, коробочку с нюхательным табаком, щит и копья, чтобы он был готов к дальнему странствию.
– Ну здравствуй, мой старый друг, – тихо сказал Шон. – Мы воспитали его, мы с тобой. А он убил тебя. Не знаю как, у меня нет никаких доказательств, но я знаю, что это он убил тебя… а вот теперь он поклялся убить и меня.
И голос его задрожал.
– Ну что ж, – улыбнулся Шон, – если тебе понадобилось назначить встречу, чтобы поговорить со мной, значит дело серьезное.
