Шон снова кивнул. И Марк продолжал говорить, обстоятельно, ничего не приукрашивая, приводя только голые факты, а когда приходилось излагать свои догадки или делать предположения, он не скрывал этого. Руфь снова пришла к ним звать к обеду как раз в тот момент, когда Марк повествовал о той ночи на склоне нагорья, где убийцы обнаружили его ночлег. Она хотела было погнать их в столовую, пока еда не успела остыть, но, увидев их лица, вошла в комнату и, молча встав за креслом мужа, с побледневшим, застывшим лицом стала слушать.
Марк рассказал и о своем походе на Чакас-Гейт, о том, как искал могилу дедушки, о людях, которые пришли, чтобы убить его.
Когда он закончил, воцарилось долгое молчание.
Наконец Шон встрепенулся и порывисто, печально вздохнул.
– Почему ты никому не сообщил? – спросил он.
– О чем? Кто бы мне поверил?
– Мог бы обратиться в полицию.
– У меня нет никаких фактов, указывающих на Дирка Кортни, ничего, кроме собственной абсолютной уверенности в этом, – ответил он и опустил глаза. – История совершенно невероятная и дикая настолько, что до сих пор я боялся рассказывать даже вам.
– Да, – кивнул Шон. – Понимаю. Даже сейчас не хочется верить, что все это правда.
– Мне очень жаль, – просто сказал Марк.
– Я понимаю, что это правда… но не хочу в это верить.
Шон покачал головой, потом опустил подбородок на грудь. Руфь, стоящая за его спиной, успокаивающе положила руку ему на плечо.
– Господи, да сколько же мне еще терпеть от него? – прошептал он. Потом снова поднял голову. – В таком случае, Марк, тебе грозит еще большая опасность.
– Не думаю, генерал. Я нахожусь под вашей защитой, и он это знает.
– Дай бог, чтобы этого было достаточно, – пробормотал Шон, – но вот что мы можем против него предпринять? Как остановить этого… – Шон помолчал, подбирая слово, потом яростно прошептал: – это чудовище?
– Против него у нас нет никаких фактов, – сказал Марк. – До сих пор он действовал очень умно.
– Должны быть факты, – убежденно сказал Шон. – Если все это правда, факты где-то должны быть.
На широкой спине мула по кличке Троянец Марк сидел, как на бочке; солнечные лучи, казалось, жгли сквозь рубашку, на спине между лопаток и под мышками появились темные пятна пота. Он ехал неторопливой трусцой вдоль берега Бубези, а за ним на поводу бежал другой мул, тяжело нагруженный, которого окрестили Спартанцем.
Увидев подходящую песчаную косу, белую как сахар, Марк позволил мулам спуститься к воде, зайти по колено и напиться. Животные шумно втягивали в себя чистую воду, и он чувствовал, как распухает под ним живот Троянца.
Сдвинув шляпу на затылок, Марк вытер со лба крупные капли пота. И, задрав голову, стал разглядывать грандиозные «ворота» Чакас-Гейт. Эти скалы отвесными каскадами навечно застывшего камня словно спустились прямо с неба, незыблемые и столь громадные, что все остальное вокруг – и земля, и река у их подножия – казалось совсем крохотным.
Из всего, что Марк взял с собой из мира цивилизации, двойная корзина на спине вьючного мула выглядела далеко не самым тяжким грузом. Он принес с собой огромный груз вины, угрызений совести, печали об утраченной любви и недовольства собой за то, что не выполнил свой долг. Но теперь, под утесами Чакас-Гейт, этот груз казался ему несколько легче, и плечи его наливались новой силой.
Из долины, где протекала река Бубези, на него как будто хлынуло нечто не поддающееся четкому объяснению – ощущение судьбы, которая течет своим курсом, предназначенным откуда-то свыше, или даже более того – чувство, будто он возвращается в родной дом. «Да, – подумал он с внезапно охватившей его радостью, – наконец-то я возвращаюсь домой».
Марк внезапно заторопился. Натянув повод, он оторвал мокрую недовольную морду Троянца от воды – капли стекали с его мягких, как каучук, губ – и, помогая себе пятками, направил его вперед, к зеленоватой стремнине реки. Когда животное перестало доставать ногами до дна, соскользнул с седла в воду и поплыл рядом.
Едва большие копыта мула коснулись дна, Марк снова забрался в седло и выехал на противоположный берег; мокрые бриджи липли к бедрам, с промокшей насквозь рубашки ручьями стекала вода.
Неожиданно, в первый раз за всю неделю, он рассмеялся, беспричинно, непринужденно и легко; чувство, вызвавшее этот смех, еще долго согревало ему грудь.
Марку показалось, что он слышит какой-то звук, такой тихий, что ритмично чавкающие в мягкой почве речного берега копыта серого Троянца, казалось, заглушают его.
Задаваясь вопросом, не почудилось ли ему, Марк натянул поводья и прислушался. Тишина стояла столь полная, что казалось, она шуршит, словно статическое электричество; когда в миле от него внизу по течению реки уныло и нежно просвистал лесной голубь, возникло такое впечатление, что птица совсем рядом.
