Марк развел костер и бросил в него одеяло, подставку для головы и сумку, с мстительным удовлетворением глядя, как все это на глазах темнеет и начинает гореть. Железный котелок он разбил вдребезги о камень. Потом скатал в рулон сухие шкуры и, вскинув их на плечо, двинулся обратно.
Когда Марк вернулся к леопардовой чаще на берегу реки, уже почти стемнело.
Он сбросил тяжелую связку шкур, которая под конец давила на плечо, как стофунтовый мешок с углем, и недоуменно уставился на останки леопарда.
Его труп облепили большие, с зеленым металлическим блеском мухи. Они откладывали на мертвую плоть яйца, похожие на беленькие кучки вареного риса, но не это изумило Марка. С трупа была содрана золотистая шкура. Содрана аккуратно, со знанием дела, и теперь мертвый зверь представлял собой кусок розового мяса с желтыми полосками жира и белыми узорами связок. Голова тоже осталась голой, морда и скальп были аккуратно сняты; из черепа, как кусочки мрамора, испуганно торчали вылезшие из орбит тусклые глаза, из ушных отверстий выбивались пучки волос, а в застывшем оскале пасти особенно выделялись желтые клыки.
Марк побежал к бревну, служившему якорем. Цепь и капкан исчезли.
Прошла минута, прежде чем он понял, что надо делать дальше. Он бросился вверх по склону к свинцовому дереву. Троянца там не было. Перерезанные острым как бритва лезвием путы аккуратно лежали под деревом.
Троянец, неожиданно освобожденный от пут, отнесся к этому с благодарностью и повел себя вполне предсказуемо. Он пулей помчался через лес домой, к своему грубому стойлу, к ежевечерней порции зерна, к обществу близкого ему по духу старого друга Спартанца.
До основного лагеря было около пятнадцати миль, а уже через пятнадцать минут станет темно.
Седельные вьюки незваный гость снял с дерева и тщательно перебрал их содержимое. Все, что ему не понадобилось, Пунгуш аккуратно сложил на плоском камне. Он явно не был высокого мнения об Уильяме Шекспире, поэтому трагедии великого драматурга решительно отверг; еще он оставил Марку замшевую охотничью куртку, которую ему в последнюю минуту подарила Руфь Кортни.
Зато забрал с собой купленный за целых двадцать пять гиней в лондонском универмаге «Харродс» спальный мешок, который когда-то принадлежал генералу Кортни, с вшитой внутрь влагонепроницаемой и набитой гагачьим пухом подкладкой – прекрасная замена потертому грязному одеялу и деревянной подставке под голову.
Еще он позаимствовал котелок, жестяную кружку, ложку, соль и приправы, сушеную говядину, но оставил одну консервную банку бобов.
Забрал также чистую рубашку и штаны цвета хаки, но запасную пару шерстяных носков и сапоги на резиновой подошве не тронул. Но случайно ли он поставил их так, что носками они смотрели вниз по течению реки, в сторону лагеря Марка, или это такая тонкая насмешка? Банка бобов и сапоги, чтобы Марк смог благополучно добраться до дому?
Сквозь пелену застилающего сознание чувства унижения и растущей ярости в голове Марка промелькнула мысль, что его противник обладает определенным и довольно причудливым чувством юмора. Оказывается, этот человек все время за ним наблюдал. Теперь Марк уже не сомневался в этом: предметы, которые браконьер выбрал из его седельных сумок, слишком точно повторяли то, что из его вещей Марк сжег на костре.
Марк представил, как этот зулус от всей души сейчас смеется над ним, схватил винтовку и снова двинулся по следу Пунгуша.
Но, прошагав всего-то сотню ярдов, он остановился. Конечно, Пунгуш несет на себе тяжелую ношу: капкан, влажную шкуру, награбленную добычу. Но идет он размашистым зулусским шагом «минза умхлабати», он «поедает землю» на север такими шагами, что бессмысленно даже пытаться ему подражать, и Марк это прекрасно знал.
Он вернулся к свинцовому дереву и сел, прислонившись к стволу. Злость его утихла, сменившись чувством острого беспокойства: теперь ему придется пятнадцать миль шагать пешком домой, таща на себе седельные сумки и, конечно, рулон сухих шкур, поскольку достоинство не позволяло ему бросить здесь свою скудную добычу.
Вдруг он рассмеялся беспомощным и безнадежным смехом; плечи его тряслись от хохота, пока по щекам не потекли слезы и не заболел живот.
– Ну, Пунгуш, – проговорил он сквозь смех ослабевшим голосом, – погоди, отплачу тебе тем же самым.
После полуночи пошел дождь, скоро превратившийся в настоящий ливень; он скоро кончился, но этого хватило, чтобы Марк успел промокнуть насквозь, а тяжелые капли прибили траву.
Потом поднялся прохладный ветерок, надоедливый и противный, как старая жена. Мокрая трава насквозь промочила сапоги, они хлюпали при каждом шаге и натирали ноги; сигареты превратились в желтую кашу из табака и папиросной бумаги, а шкуры, седло и седельные сумки резали плечи; в эту ночь он больше ни разу не засмеялся.
