В предрассветных сумерках скалы Чакас-Гейт казались фиолетовыми и гладкими, но едва солнце жаркими губами коснулось их вершин, они вдруг загорелись ярко-розовым и красновато-коричневым пламенем. Однако Марк, который уже с трудом тащился под грузом ноши, так измотался, что не мог оценить эту природную красоту; кроме усталости, он вообще почти ничего не чувствовал.
Выйдя из леса на берег Бубези, он остановился как вкопанный.
Не веря самому себе, Марк принюхался, и вдруг потребности тела, прибитые усталостью, ожили: рот наполнился густой слюной, в пустом желудке начались спазмы. Такого прекрасного запаха он никогда в жизни еще не обонял: это была несравненная, медленно затвердевающая в скворчащем жиру, зажаренная с ветчиной яичница. Нет-нет, не может быть, это всего лишь плод воображения от крайней усталости, ведь в последний раз он ел ветчину полтора месяца назад.
Но потом и слух его стал выделывать номера: вдруг послышались удары топора о дерево и негромкие мелодичные голоса переговаривающихся зулусов. Он поднял голову и стал пристально всматриваться сквозь деревья туда, где находилась старая стоянка под дикими смоковницами.
А там виднелся конус новенького белого брезента – офицерской круглой палатки, разбитой возле его грубо крытого соломой односкатного шалаша. Весело горел костерок, возле которого суетился Хлуби, старый зулус и превосходный повар, а подальше, за пламенем костра, в раскладном брезентовом кресле с удобством расположилась дюжая фигура самого генерала Кортни, критически наблюдающего, правильно ли ему готовят завтрак.
Он поднял голову и увидел стоящего на опушке Марка, насквозь промокшего, с головы до ног грязного, как беспризорник. Генерал широко улыбнулся своей обаятельной мальчишеской улыбкой.
– Хлуби, – обратился он к повару на зулусском, – еще четыре яйца и фунт ветчины.
Энтузиазм и неуемная энергия Шона Кортни послужили той пламенной движущей силой, которая превратила следующую неделю в один из самых памятных эпизодов в жизни Марка. Он всегда будет помнить Шона таким, каким тот был в эти дни, а особенно его безудержный хохот, когда он слушал горестный рассказ Марка об отчаянном положении, в котором он оказался, столкнувшись с Пунгушем, а потом, все еще посмеиваясь, позвал своих верных зулусов и пересказал им эту историю, приукрашивая ее собственными замечаниями, и те тоже хохотали и веселились до упаду, при этом старый толстый Хлуби опрокинул сковородку с яйцами; его огромный живот подпрыгивал, словно мячик, а круглая, как пушечное ядро, совершенно белая от седины голова неудержимо раскачивалась из стороны в сторону.
Марк, изголодавшийся на сушеном мясе и бобах, набросился на поистине сказочные яства, которые выходили из-под огромных, как две лопаты, рук Хлуби с розовыми ладонями. Его поражало, с каким блеском Шон Кортни бросил вызов трудностям жизни в африканском буше, захватив с собой все, что нужно, от полноразмерной сидячей поясной ванны до портативного холодильника со льдом, который работал на керосине и в жаркие дни выдавал холодное пенное пиво сколько душе угодно.
– Зачем путешествовать третьим классом, когда есть возможность поехать первым? – спрашивал Шон, подмигивая Марку и разворачивая на лагерном столе крупномасштабную карту Северного Зулуленда. – Ну, выкладывай, что ты хочешь мне рассказать?
Под шипение подвешенной на ветке керосиновой лампы и визгливое тявканье шакалов, рыскающих по берегам реки, их дискуссии каждый вечер затягивались до полуночи; днем же они садились на мулов и объезжали местность. Сидя на Спартанце и явно получая от этого огромное удовольствие, с живостью и энергией человека вдвое моложе, Шон мог двигаться без остановки даже во время приводящей в оцепенение дневной жары, обследуя выбранное Марком место для основного лагеря, споря с ним о том, где лучше построить мост через Бубези, или осматривая место для прокладки дороги через лес, где Марк заранее пометил деревья.
Марк любовался генералом, когда тот приходил в бурный восторг при виде самца антилопы ньяла с густой гривой и едва видными полосками на боках, испуганно давшего от них стрекача, и когда Шон сидел в ванне под кронами смоковниц, весь в мыльной пене, с сигарой во рту и высоким стаканом пива в руке и кричал Хлуби, чтобы тот поскорее тащил большой чайник с горячей водой, пока вода в ванне совсем не остыла. Большой, весь покрытый шрамами, волосатый… именно тогда Марк окончательно понял, сколь огромное место в его жизни занимает этот человек.
Приближался день, когда Шону нужно было уезжать; настроение его изменилось, и по вечерам он сидел, размышляя над списком сохранившихся животных, который составил для него Марк.
– Пятьдесят зебр, – читал он вслух приблизительные, по оценке Марка, цифры, наливая из бутылки в стакан последние несколько дюймов виски. – Однажды в девяносто пятом на реке Саби прямо перед моими фургонами прошло стадо зебр. Они шли галопом, и, пропуская их, мы простояли минут сорок, а когда проходили остатки стада, первые уже скрылись за горизонтом. Там было не меньше тридцати тысяч голов.
