Ножом он сейчас орудовал не по назначению, а для наглядности, обращаясь к почетному гостю за своим столом.
– Я прочитал эту книгу за день, пришлось не спать до глубокой ночи. Поверь мне, Ян, это его лучшее произведение. Он проделал огромную исследовательскую работу, это выдающийся труд.
– С нетерпением жду минуты, когда начну читать, – отозвался премьер-министр, согласно кивая в знак признания заслуг автора обсуждаемого произведения.
– Она пока еще в рукописи. Лично я не вполне удовлетворен, считаю, что надо еще кое-что причесать и подчистить.
Вспомнив про жаркое, Шон ловкими однократными движениями ножа нарезал розовую говядину на пять тонких ломтиков, щедро опоясанных кольцом желтого жира.
Вонзив вилку в один из кусков, он положил мясо на фарфоровую розенталевскую тарелку, и слуга-зулус, в ниспадающей складками накидке из легкой белоснежной ткани с длинными, завязанными крест-накрест на талии концами и с феской на голове, немедленно отнес тарелку к месту во главе длинного стола, где должен сидеть сам Шон.
Шон отложил разделочный нож в сторону, вытер руки о льняную салфетку и, пройдя за слугой к столу, сел на место.
– Мы тут вот о чем подумали… не могли бы вы написать коротенькое предисловие к книжке? – спросил Шон, поднимая перед премьер-министром граненый хрустальный бокал пылающего красного вина.
Ян Кристиан Сматс наклонил голову, сидящую на узеньких плечах; в этом его движении было что-то птичье. Он отнюдь не отличался высоким ростом, а руки, лежащие перед ним на столе, казались почти хрупкими; он походил на философа или ученого, и впечатление дополняла аккуратная остренькая бородка.
Впрочем, трудно было поверить, что этот человек мал. В нем чувствовались огромная жизненная сила и колоссальное личное обаяние, что несколько не вязалось с его резким, тоненьким голоском.
– С огромным удовольствием, – ответил он. – Почту за честь.
Казалось, он даже вырос в своем кресле – такова была сила его личности, которую он внушал окружающим.
– Это вы оказываете мне честь, – слегка поклонившись, подал голос сидящий напротив Гаррик Кортни.
Шон с любовью посмотрел на брата. «Бедный Гарри», – подумал он и ощутил укол совести. Но с другой стороны, так думать о нем теперь казалось привычным. Гаррик сильно постарел и ослаб, превратившись в согбенного, седого, высохшего старика, и выглядел даже ниже ростом, чем маленький человек, сидящий напротив.
– Название уже придумали? – спросил Ян Сматс.
– Думаю назвать книгу «Юные соколы». Надеюсь, звучит не слишком пафосно для истории Королевского летного корпуса, как вы считаете?
– Нисколько, – согласился с ним Сматс. – Превосходное название.
«Бедный Гарри», – снова подумал Шон. Много воды утекло с тех пор, как погиб сбитый в воздушном бою Майкл, и эта книга заполнила страшную пустоту, оставленную в душе Гаррика смертью сына. Но удар оказался силен, и Гарри сильно сдал и постарел. Книгу он написал в память о Майкле и, конечно, вложил в нее всю свою огромную любовь к сыну. «Эту книгу я посвящаю капитану Майклу Кортни, кавалеру креста „За летные боевые заслуги“, юному соколу, который никогда больше не взлетит в синее небо». На Шона тоже нахлынуло горестное чувство утраты, и ему пришлось сделать усилие, чтобы подавить его.
Это не укрылось от его жены, сидящей на другом конце стола. За долгие годы совместной жизни она прекрасно изучила его и по малейшим движениям мускулов на лице, как по книге, читала, что творится у него на душе. Она сочувственно улыбнулась ему и увидела, что он ей ответил: широкие плечи расправились, он тоже улыбнулся в ответ, сжав челюсти, скрытые огромной бородой.
Руфь искусно сменила тему:
– Гарри, генерал Сматс пообещал прогуляться со мной сегодня по саду, хочет посоветовать, куда посадить протеи[11], которые он привез со Столовой горы. А вы ведь у нас тоже известный ботаник. Хотите пойти с нами?
– Я еще раз предупреждаю вас, дорогая Руфь, – быстро, но веско сказал Ян Сматс, – у меня мало надежды, что они приживутся.
– Может быть, только рядом с леукадендронами, – осмелился предложить Гарри, – если найдем там прохладное местечко посуше.
– Именно! – согласился генерал.
Они тут же пустились в оживленную дискуссию. У Руфи получилось это столь ловко, что казалось, она вообще тут ни при чем.
Шон приостановился на пороге кабинета и долгим, медленным взглядом оглядел комнату. Как и всегда, ему доставляло особое удовольствие снова входить в это святилище.
Стеклянные двери выходили теперь на многочисленные клумбы с цветами, орошаемые высокими струями фонтанов, и благодаря толстым стенам в комнате оставалось прохладно даже в дремотной тишине африканского полудня.
Он подошел к письменному столу, массивному, темному и отполированному так, что он светился даже в прохладном полумраке, и опустился в кресло с вращающимся сиденьем, с удовольствием ощущая под собой мягкую, податливую кожу.
