– Это довольно просто. Нам надо решить, кто будет править страной. Честно избранные представители народа или маленькая группа бессовестных авантюристов, не важно, как они себя называют: профсоюзными лидерами, представителями организованного рабочего класса или просто коммунистами-интернационалистами.
– Жестко сказано.
– Так ведь сама ситуация жесткая, Шон. Очень жесткая. Я получил оперативные сведения и факты, которые должен выложить на первом же совещании кабинета министров, когда снова соберется парламент. Однако сначала, еще до совещания, хотелось бы обсудить их с вами лично. Мне снова нужна ваша поддержка, старина. И на этом совещании вы мне тоже нужны.
– Рассказывайте, – сказал Шон.
– Прежде всего нам известно, что они уже вооружаются, причем современным оружием, а также организуют шахтеров в отряды коммандос и обучают военному делу.
Ян Сматс говорил быстро и настойчиво минут двадцать.
– Ну вот, друг мой, я хочу знать: вы на моей стороне?
Шон мрачно всматривался в будущее и с болью в сердце видел, как земля, которую он любит, снова разрывается на части гражданской войной с ее ненавистью и страданиями. Он вздохнул.
– Да, – тяжело кивнул он. – Я на вашей стороне, даю вам руку.
– Вы и ваш полк? – Ян Сматс пожал его большую жилистую руку. – Как министр в правительстве и как солдат?
– Да, – согласился Шон. – Целиком и полностью.
Марион Литтлджон читала письмо от Марка, сидя на закрытом крышкой унитазе офисного туалета и закрыв дверь на защелку; ее любовь превосходила это убогое помещение, Марион даже не замечала шипения и бульканья воды в закрепленном на ржавой трубе сливном бачке.
Она перечитала письмо дважды; в глазах ее стояли слезы, а по губам нерешительно гуляла нежная улыбка. Наконец девушка поцеловала его имя на последней странице, бережно сложила письмо, сунула в конверт и, расстегнув платье, поместила его под лифчик, между небольшими упругими грудями. Получился довольно приличный бугор. Когда Марион вернулась в офис, начальник выглянул из своей застекленной кабинки и демонстративно посмотрел на часы. В офисе существовало неписаное, но непререкаемое для всех правило: естественные потребности надо справлять быстро и туалет ни при каких обстоятельствах не занимать дольше чем на четыре минуты.
Остаток рабочего дня тянулся мучительно долго; каждые несколько минут она трогала выступ лифчика и таинственно улыбалась.
Наконец пробил час освобождения; она торопливо зашагала по Мейн-стрит и явилась как раз тогда, когда мисс Люси закрывала дверь магазина.
– Ой, я не опоздала?
– Заходи, Марион, дорогая… как поживает твой молодой человек?
– Сегодня я получила от него письмо, – гордо ответила Марион.
Качнув серебристыми локонами, мисс Люси кивнула и улыбнулась, глаза ее просияли сквозь стекла очков в железной оправе.
– Я уже знаю, почтальон успел мне сообщить.
Ледибург – городишко еще небольшой, и все здесь с участием интересовались делами сыновей и дочерей друг друга.
– Как у него дела?
С горящими глазами, краснея, Марион защебетала, в который раз разглядывая четыре комплекта ирландских льняных простыней, которые для нее придерживала мисс Люси.
– Прекрасные простыни, дорогая, будешь ими гордиться. На таких простынях у тебя родятся не сыновья, а красавцы.
Марион снова покраснела.
– Сколько я вам должна, мисс Люси? – спросила она.
– Давай посчитаем, милая… ты заплатила два фунта и шесть пенсов. Значит, осталось тридцать шиллингов.
Марион открыла кошелек, тщательно пересчитала его содержимое, потом не без душевной борьбы приняла решение и выложила на прилавок блестящую золотую монету – полсоверена.
– Теперь остается только фунт.
Марион поколебалась, опять покраснела.
– А как вы думаете, можно забрать пару простыней прямо сейчас? – выпалила она. – Мне так хочется поскорей начать вышивание.
– Конечно, дитя мое, – сразу же согласилась мисс Люси. – Ты ведь уже за три заплатила. Сейчас я тебе положу их в пакет.
Марион и ее сестра Линетта сидели рядышком на диване. Каждая начала со своей стороны, они усердно склонили над простыней головы, иголки так и мелькали в руках, а языки трудились не переставая.
– Марка больше всего заинтересовали статьи про мистера Дирка Кортни, которые я ему послала, и он говорит, что, похоже, мистер Кортни займет видное место в книге…
В другом конце комнаты сидел муж Линетты; низко склонив голову, он работал над какими-то юридическими документами, разложенными перед ним на столе. Он только что раскурил трубочку из корня сливы, и она теперь при каждой затяжке тихонько клокотала. Волосы его, напомаженные бриллиантином, были зачесаны на прямой, как линейка, пробор, разделяющий прическу посередине.
– О, Питер! – вдруг воскликнула Марион; ее руки замерли, а лицо просветлело. – Послушай, мне пришла в голову чудесная мысль.
Оторвавшись от бумаг, Питер Боутс поднял голову и нахмурился с легкой досадой; на лбу у него появились морщины, как у человека, которого глупая женская болтовня отвлекает от важной и серьезной работы.
