– Андерс тоже считал, как и ты, что его уволили из-за меня? – спросил Шон, пристально глядя на Дики.
– Да, сэр. Он тоже так думал.
– Ты можешь как-нибудь с ним связаться? Можешь его разыскать?
Дики колебался, но потом собрался с духом.
– Я обещал ему работу в конце месяца, – признался он, тяжело вздохнув, – когда все уляжется, сэр. Я, как и вы, тоже считаю, что его проступок не заслуживает такого наказания.
Шон Кортни смотрел на него уже совсем другими глазами; брови его приподнялись, на губах играла легкая улыбка.
– Значит, так: когда снова встретишься с Марком Андерсом, расскажи ему о нашем разговоре и передай вот этот конверт.
Дики взял конверт, и генерал повернулся уходить.
– А теперь поговорим с мадемуазель Стормой, – донеслось до ушей Дики его мрачное бормотание.
И Дики Лэнком от всей души, чисто по-товарищески посочувствовал юной даме.
Стояло субботнее утро, почти полдень; Рональд Пай неподвижно и чопорно, как владелец похоронного бюро в своем катафалке, с мрачным лицом сидел на заднем сиденье лимузина. На нем был темно-серый костюм-тройка, высокий и жесткий стоячий воротничок, на тонком птичьем носу поблескивали очки в золотой оправе.
Шофер свернул с главной ледибургской дороги на длинную и прямую как стрела аллею, ведущую к сверкающим белизной зданиям усадьбы Грейт-Лонгвуд, расположившимся на нижних склонах нагорья. По обеим сторонам аллеи росли саговники, возраст каждого растения составлял не менее двухсот лет; они походили на пальмы с короткими толстыми стволами размером с большую бочку и с золотистыми плодами, которые напоминали чудовищно огромные сосновые шишки, угнездившиеся в центре кроны и окруженные изящными пальмовыми листьями. Садовники Дирка Кортни прочесали всю округу на сотню миль в поисках этого растения; выкапывали, перевозили и аккуратно, подбирая по размеру, высаживали здесь вдоль аллеи.
Подъездная дорога к дому имела гладкую поверхность, которую поливали водой, чтобы не поднималась пыль; перед домом стояло двадцать-тридцать дорогих автомобилей.
– Подожди меня здесь, – сказал Рональд Пай. – Я недолго.
Он вышел и оглядел элегантный фасад. Дом представлял собой точную копию до сих пор сохранившегося исторического здания в Констанции, где некогда жил Симон ван дер Стел, первый губернатор мыса Доброй Надежды. Дирк Кортни заставил своих архитекторов замерить и с точностью до миллиметра воспроизвести каждую комнату, каждую арку и фронтон. Должно быть, постройка дома влетела ему в копеечку.
Войдя в прихожую, Ронни Пай остановился и нетерпеливо огляделся: никто его не встречал, хотя он как раз на сегодня был приглашен – или, лучше сказать, вызван – к двенадцати часам дня.
А в доме кипела жизнь: из его недр доносились женские голоса, колокольчиками звенел смех, а совсем близко звучали мужские басы, прерываемые взрывами хохота; громкие голоса, взвинченные алкоголем, звучали бесшабашно и пронзительно.
В доме пахло духами, сигарным дымом и алкогольным перегаром; на поистине бесценном столике розового дерева, полированная поверхность которого была заляпана влажными кружочками, стояли пустые, кем-то беспечно оставленные хрустальные бокалы. На ручке двери, ведущей в гостиную, соблазнительно висела жемчужно-розовая шелковая дамская комбинация с панталонами.
Пока он стоял, не зная, что делать, дверь с той стороны отворилась и в прихожую вышла молодая женщина. С заторможенным, отрешенным видом сомнамбулы она молча скользила по комнате. Ронни Пай увидел, что она еще совсем девочка, почти ребенок, хотя лицо ее покрывал толстый слой косметики, которая местами поплыла и размазалась. Темные круги туши придавали ей какой-то загнанный, чахоточный вид, губная помада была намазана так, что рот ее напоминал расплющенную, отцветающую розу.
Если не считать аккуратных туфелек на ногах, она была абсолютно голая, с еще незрелыми, нежными грудями и бледными, аморфными сосками; всклокоченные и спутанные светлые волосы свисали до плеч.
Все теми же медленными, пьяными движениями она сняла с ручки двери панталоны и принялась надевать. Натянув их до пояса, она заметила стоящего у парадных дверей Ронни Пая и улыбнулась ему кривой, порочной улыбкой блудницы на воспаленных, измазанных помадой губах.
– Еще один? Ладно, давай уж, лапочка.
Она шагнула к нему, но вдруг покачнулась и, чтобы не упасть, схватилась рукой за столик; ее раскрашенное кукольное лицо неожиданно побелело, сделалось матовым, как алебастр; она медленно согнулась пополам, и ее вырвало прямо на толстый персидский ковер.
С возгласом отвращения Ронни Пай отвернулся и направился к двери, ведущей в гостиную.
