Даже при тусклом свете уходящего дня нельзя было ошибиться: здесь отпечаталась широкая босая нога. Марк быстро поднял голову и осмотрел заросли кустарника вокруг; между лопаток пробежал неприятный холодок: неужели за ним сейчас кто-то наблюдает? Наконец, убедившись, что это не так и он здесь совершенно один, Марк обошел вокруг следа и понял, что таинственный незнакомец обследовал его лагерь, нашел на дереве ранец, осмотрел содержимое, затем аккуратно сложил все обратно, каждый предмет на свое место, и снова повесил ранец на дерево. И если бы Марк не обнаружил след, он ни за что не догадался бы, что кто-то прикасался к его ранцу.
Значит, человек, за которым он следит, сам ходит по его следу и так же внимательно и осторожно выслеживает его, причем с гораздо большим успехом; при этой мысли Марку стало не по себе, спокойствие начисто испарилось.
В ту ночь Марку плохо спалось. Ему снились зловещие сны, в которых он преследовал темную фигуру идущего впереди человека; тот постукивал посохом по опасной скалистой тропе, медленно удаляясь и не оглядываясь на Марка, а Марк отчаянно пытался крикнуть, чтобы тот подождал, но почему-то ему сдавило горло, и ни единый звук не мог вырваться из него.
Крепко он заснул только под утро. Встал вялым, с тяжелой головой. Посмотрев на небо, обнаружил медленно плывущие в вышине громоздкие вереницы темно-сизых кучевых облаков, бесконечные стада которых океанский ветер гнал с юго-востока. Он понял, что скоро настанут дожди и что ему надо трогаться в путь. Время его истекло, тем не менее он решил задержаться еще на несколько дней – ради деда, да и себя самого.
Дождь накрыл землю уже утром, перед самым полуднем. Он являлся лишь прелюдией к грядущим дождям, но был холодный и проливной, и это застало Марка врасплох: ему оказалось негде укрыться. Хотя дождь скоро кончился и между тучами засияло солнце, Марку казалось, что он промерз до костей, и в мокрой насквозь одежде его трясло, как паралитика в припадке.
Однако, когда одежда просохла, его продолжало трясти. До Марка вдруг дошло, что, с тех пор как он в первый раз заночевал под смоковницей, предоставив свой организм местным комарам, прошло ровно двадцать два дня.
Его снова охватил страшный озноб, и стало понятно, что жизнь его отныне зависит от хининовых пилюль в пузырьке, который лежит в ранце, высоко подвешенном в ветвях смоковницы, и еще от того, сможет ли он добраться до этого пузырька, прежде чем его свалит приступ свирепой малярии.
До лагеря оставалось еще четыре мили, и он решил срезать путь через густой колючий кустарник и скалистый кряж и там снова выйти на тропу с другой стороны.
Марк стал пробиваться сквозь заросли, но у него уже кружилась голова, начинался бред, и пришлось присесть на минуту отдохнуть. Он закурил сигарету, но дым показался ему горьким и затхлым. Погасив ее под каблуком, он вдруг увидел еще один след, защищенный от прошедшего ливня густой раскидистой кроной дерева махобахоба. Эти отпечатки перекрывали его собственный прежний след, и оставивший их человек двигался в том же направлении, но Марка потрясло не это: нога человека, который шел за ним, была обута в сапог, подбитый гвоздями с широкими шляпками. Следы представляли собой отпечатки узких, продолговатых ступней белого человека. В этих следах, да еще перед самым приступом малярии, содержалось нечто чудовищно зловещее.
Марка снова затрясло, потом отпустило; на мгновение в голове прояснилось, и он ощутил иллюзорный прилив сил, но, когда встал и пошел дальше, ноги все еще отказывались слушаться. Он кое-как проковылял ярдов пятьсот к реке, как вдруг на кряже за его спиной, как раз в том месте, где он только что прошел, закричала дневная совка.
Марк резко остановился и, повернув голову, прислушался. Отчаянно зачесалась шея – его укусила муха цеце, – но он стоял не шевелясь и внимательно слушал.
На крик совки отозвалась другая своим мелодичным «у-гу, у-гу», искусно подделанным, но без естественной звонкости. Второй крик донесся справа, и у Марка по спине пробежал холодок, к малярии уже не имеющий отношения; он сразу вспомнил такую же перекличку совок на ледибургском нагорье в ту роковую ночь несколько месяцев назад.
Марк сразу заторопился, с трудом волоча по тропе почти бесплотные ноги. Не пройдя и сотни ярдов, он вдруг заметил, что задыхается, к горлу подступает физическая тошнота, а тело сотрясает лихорадочная дрожь.
Зрение стало дробиться, мир перед глазами пошел трещинами, как расколотая мозаика, в глазах засверкали искры и поплыли темные пятна, окаймленные радужными красками, но время от времени мелькали и реальные картинки, словно он смотрел на мир сквозь эти трещины.
Он отчаянно продвигался вперед, в любой момент ожидая почувствовать мягкую, как губка, болотистую траву под ногами и скрыться под защитой тоннелей, идущих сквозь заросли папируса, которые он так хорошо успел изучить, – они укроют его и доведут до стоянки.
