Человек дернулся в последний раз, выгнул спину и затих, больше не шевелясь. Казалось, он даже уменьшился в размерах, постарел еще больше, стал каким-то тщедушным и щуплым; рот раскрылся, обнажив вставные зубы в пятнах табака и розовые десны. Капли падали прямо в открытые мертвые глаза, и Марк ощутил знакомое чувство ужаса. То самое леденящее чувство вины за то, что он стал причиной смерти человека. Его охватило иррациональное желание подойти к нему, оказать ему помощь, несмотря на то что тот уже не нуждался ни в чьей помощи, попытаться ему что-то объяснить, оправдаться. Этот душевный порыв, отчасти порожденный лихорадкой, стал предвестником горячечного бреда; его сознание достигло той точки, когда утрачивается понимание границы между реальностью и бредовым видением.
– Ну зачем же ты так, – бормотал он, – не надо было… я же предупреждал тебя, предупреждал…
Марк шагнул вперед и вышел из-за сухого ствола. Он совсем забыл о том, другом человеке, о котором инстинкт должен был предупредить Марка как о гораздо более опасном для него противнике.
Прижимая винтовку к груди и покачиваясь, Марк стоял над телом убитого им человека.
Первые три раза Хобдей промазал, да и неудивительно: ведь мишень его находилась в трехстах футах, а то и больше, и стрелять приходилось вверх по склону, к тому же мешали кустарник, деревья и подлесок, и стрелял он навскидку в бегущую и виляющую цель. В такую точно прицелиться куда труднее, чем в прыгающую в зарослях буша антилопу, – поди попади в тоненькую и такую юркую человеческую фигурку. Второй и третий выстрел он сделал уже в отчаянии, надеясь только на удачу, но дичь успела добежать до кромки кряжа и пропала из виду.
Теперь следовало действовать предельно осторожно; у этого парня на спине винтовка; кто знает, может, сейчас он лежит где-нибудь на гриве, затаился и ждет своего шанса сделать меткий выстрел. Хобдей использовал любую возможность для укрытия – в чем ему помогал и ливень, – чтобы достичь вершины скалистого кряжа, каждую секунду ожидая ответного выстрела, поскольку парень успел показать, на что способен. Хобдей знал, что этот парень не промах. «Дичь» – умелый и хорошо обученный боец, а потому очень опасен, и Хобдей двигался крайне осторожно.
Достигнув наконец гривы, он с огромным облегчением вздохнул, лег животом на мокрую траву и, устроив перед собой перезаряженную винтовку, стал пристально смотреть вниз по склону, пытаясь обнаружить свою жертву.
Слева послышался крик совы, и он раздраженно нахмурился.
– Вот ведь старый дурак! – проворчал он. – Небось обоссался от страха.
Его напарнику постоянно требовалась поддержка, его старые измотанные нервы не годились для этой работы, и нередко он подавал условный сигнал не по делу. Идиот! Слышал же выстрелы, должен понять, что наступил решающий этап охоты, и вот на́ тебе, снова зовет, как мальчишка, который свистит в темноте для храбрости.
Он отбросил мысли о напарнике и весь сосредоточился на своей задаче: стал внимательно осматривать мокрый от дождя склон. И вдруг застыл, не веря собственным ушам. На крик совы кто-то ответил, где-то слева внизу, под гривой.
Хобдей поднялся на ноги. Низко пригнувшись, он двинулся вдоль гривы.
В терзаемом ветром сером кустарнике явно кто-то двигался. Как заправский снайпер, Хобдей припал к земле и, смаргивая с ресниц дождевые капли, попытался поймать на мушку неотчетливо видимую цель, а затем дождаться удобного момента для выстрела. Но скоро заворчал от разочарования, узнав собственного напарника: согнувшись под влажной резиновой накидкой, тот двигался тяжело, как беременная женщина, пробираясь в сумраке непогоды, под дождем, проникающим сквозь густое переплетение веток над головой.
Вот напарник остановился, приложил ладонь ко рту и снова изобразил скорбный совиный крик. Бородатый охотник злобно оскалился.
– Ага, давай, будешь у меня подсадной уткой, – вслух прошептал он, – глупый старый козел!
Никаких угрызений совести оттого, что его товарищ сейчас вызовет огонь на себя, Хобдей не чувствовал. Он внимательно наблюдал, что будет дальше, стараясь держаться как можно ближе к земле, чтобы очертаний его головы и плеч не было видно на фоне низенького куста, под которым он прятался.
Старик в резиновой накидке снова крикнул по-совиному и замер, прислушиваясь с настороженно вскинутой головой. Послышался ответ, и он заторопился вперед, навстречу ветру и дождю, навстречу своей смерти. Хобдей снова усмехнулся. Не придется делиться, подумал он и большим пальцем вытер капли с прицела винтовки.
Вдруг старик резко остановился и вскинул винтовку, а когда раздался выстрел, он упал в траву.
Хобдей тихо и злобно выругался: он пропустил момент и не смог точно засечь, откуда стреляли. Он стал ждать, положив палец на спусковой крючок и прищурив глаза от дождя, уже не так уверенный в себе. Вместе с первыми уколами страха он почувствовал смешанное с восхищением уважение к своей жертве. Хороший выстрел получился; надо же: подманил старика поближе на совиный крик, ну прямо как голодного леопарда на блеяние антилопы.
