Он запил рис добрым глотком пива, а затем вытер пену носовым платком из нагрудного кармана.
– Послушай совета старого волка: когда читаешь вечернюю молитву, не забудь поблагодарить Господа за то, что Он сделал тебя хорошим продавцом автомобилей, что ты нашел эту работу. И продолжай это делать, сынок, делай и ни о чем больше не думай, иначе свихнешься.
Дики проговорил это с таким видом, словно хотел сказать, что разговор закончен и говорить тут больше не о чем. Потом наклонился и открыл стоящий на полу возле стула портфель.
– На вот, – сказал он, – это тебе.
Он протянул с дюжину толстых синих конвертов, подписанных аккуратным женским почерком Марион Литтлджон; синий цвет, как объяснила ему девушка раньше, означает неувядающую любовь. Был также счет от портного на оспариваемые Марком двенадцать шиллингов и шесть пенсов, которые якобы Марк не доплатил. Обнаружился еще один конверт из бумаги под мрамор светло-бежевого цвета, с дорогой муаровой отделкой, украшенный геральдическими знаками и подписанный твердым, исполненным достоинства почерком – и без адреса.
Марк повертел его в руках, посмотрел с обратной стороны, внимательно изучил герб, оттиснутый на толстой сургучной печати, что скрепляла клапан.
Дики молча наблюдал, как он вскрывает конверт, потом наклонился и беззастенчиво заглянул, пытаясь прочитать, что там написано, но Марк облегчил ему задачу и бросил письмо перед ним на стол.
– Приглашение на полковой обед, – сказал он.
– Значит, еще успеешь, – отозвался Дики. – Шестнадцатого, в пятницу. – Он изменил голос, подражая полковому вахмистру: – Точно в два ноль-ноль! Форма одежды парадная, со всеми регалиями! Награды повесишь справа, и считай, что тебе повезло, скотина: за тебя заплатил большой начальник, сам генерал Кортни собственной благородной персоной. Шагай, мой мальчик, пей его шампанское и стащи у него сигарок. Угостишь нас, простых работяг.
– Думаю, я пропущу это дело, – пробормотал Марк. И чтобы лишний раз не искушать Дики, сунул письма Марион во внутренний карман.
– Ты там совсем свихнулся в своем буше; тебя, наверно, хватил солнечный удар, парень, – печально объявил Дики. – Подумай о трех сотнях потенциальных владельцев «кадиллаков», сидящих с тобой за одним столом, пьяных в сосиску и дымящих дармовыми сигарами. Перед тобой целая аудитория слушателей. Выпьешь с таким и предлагай ему «кадиллак», особенно когда они совсем обалдеют от речей.
– А ты во Франции воевал? – спросил Марк.
– Не-е, во Франции не был, – ответил Дики, и лицо его изменилось. – В Палестине был, в Галлиполи и тому подобных солнечных странах.
Он предался воспоминаниям, и глаза его потемнели.
– Тогда ты должен понять, почему мне неохота тащиться в Старую крепость, вспоминать там весь этот ужас, – сказал Марк.
Дики испытующе посмотрел ему в лицо. Он мнил себя знатоком человеческой натуры, который по лицу человека способен узнать, что у него творится в голове. Он считал это необходимым качеством хорошего специалиста по продажам. И теперь был удивлен, что не заметил раньше, насколько Марк изменился. Глядя на него, Дики понял, что Марк приобрел некое новое качество, словно в нем открылись новые запасы прочности, в характере проступили черты решительности – такое бывает далеко не у каждого мужчины в жизни. Рядом с Марком он вдруг почувствовал собственную незначительность, и хотя это чувство оказалось не лишено зависти, но в нем не содержалось ни капли злобы. Он видел перед собой человека, который идет своим путем и к своей цели, на что он сам не способен, ведь, чтобы ступить на этот путь, человек должен обладать львиным сердцем. Ему вдруг захотелось протянуть Марку руку и пожелать доброго пути, но вместо этого он заговорил тихо и серьезно, сбросив обычную для него маску человека легкомысленного и бесцеремонного:
– Советую тебе хорошенько подумать, Марк. Генерал Кортни лично приходил ко мне… – И он подробно рассказал о визите Шона Кортни, о том, как он рассердился, узнав, что Марка уволили якобы по требованию его дочери. – Он настоятельно просил тебя быть на этом обеде и говорил об этом серьезно и от чистого сердца.
У ворот Марк показал приглашение, и его пропустили сквозь массивные каменные крепостные бастионы.
На деревьях, высаженных вдоль дорожки, что вела через сад к крепости, светились цветные фонарики и гирлянды. При взгляде на них на душе становилось легко, словно в карнавальную ночь, и это чувство как-то не очень вязалось с атмосферой грозной цитадели, которая помнила времена британской оккупации, осаду, войны с голландцами и зулусами; да, многие воины империи перебывали здесь по самым разным поводам.
