Город Дурбан, как тропическая оранжерея, способствовал росту всех видов живых существ, и это многообразие представителей рода человеческого, толкающихся на его улицах, всегда вызывало любопытство Марка. Индийские женщины в своих сари из пестрого шелка, переливающихся в лучах солнца, с драгоценными камнями в проколотых ноздрях и в золотистых сандалиях. Высокие круглолицые зулусы с женами в конических, выкрашенных охрой головных уборах из глины и с заплетенными в косички прическами, которые они носят всю свою жизнь, в коротеньких кожаных передничках, высоко сидящих на их сильных, лоснящихся темных бедрах, мерно покачивающихся при ходьбе; с обнаженной под накидками, величественно большой, благодатной и полной грудью, как у самой матери-земли, матери всего сущего, к которой прилипли их дети, словно маленькие толстые пиявки. Мужчины в набедренных повязках, мускулистые и горделивые, а то и одетые в европейские обноски, которые они носят с тем же веселым щегольством и нарочитой уверенностью, будто эти одеяния некогда носил сам мэр города. Белые женщины, недоступные и холодные, неторопливые, расхаживающие по магазинам в сопровождении слуги или за рулем в несущихся автомобилях. Их мужчины в темных костюмах с накрахмаленными воротничками, гораздо более свойственных климату их родного севера, многие с желтыми лицами от лихорадки, растолстевшие от обилия еды, с вечно слегка нахмуренными, озабоченными лицами спешащие по делам. Каждый старается замкнуться в себе, отгородиться от других в этой плотной толпе человеческих тел.
Странное чувство охватило его, когда он вернулся в город. Если, с одной стороны, Марк города не любил, то с другой – радовался возвращению; ему не терпелось найти кого-нибудь, с кем можно поговорить, он успел изголодаться по людям за эти долгие несколько недель.
– Обалдеть, дружище, дорогой ты мой! – воскликнул Дики Лэнком. Наряженный в пиджак с гвоздикой в петлице, он спешил навстречу Марку через торговый зал. – Не представляешь, как я рад, что ты вернулся! Я ждал тебя несколько недель назад. Бизнес идет чертовски плохо, девочки все или уродины, или зануды, даже поговорить с ними не о чем, погода противная, так что ты ничего не потерял, старина, абсолютно. – Он слегка отстранил Марка и осмотрел его по-братски любящим взглядом. – Черт побери, у тебя такой вид, будто ты только что вернулся с Ривьеры: загорел, как свиная сосиска, хотя не такой толстый. Да что я говорю, ты даже похудел… – и он похлопал себя по натянувшейся на животике жилетке. – Вот и мне не мешало бы сесть на диету… кстати, сейчас как раз обед! Я угощаю, мой друг, сегодня ты мой гость, и не спорь, я настаиваю!
Диету Дики начал с тарелки, на которой высилась огромная гора дымящегося золотистого риса, приправленного шафраном. Сверху этого великолепия лежали крупные куски сочной баранины, сдобренной карри, душистыми индийскими травами и политой манговым чатни, посыпанной тертым кокосом, рыбным карри и полудюжиной других приправ. А когда официант-индиец в тюрбане принес ему серебряный поднос с салатами, он, не прекращая расспросов, с энтузиазмом нагрузил ими еще одну, отдельную тарелку.
– Как я тебе завидую, старина, черт побери! Частенько и сам давал себе такой зарок. Один против дикой природы, как первопроходец: охотиться, ловить рыбу и этим только и жить.
Жестом он отослал официанта и поднял глиняную кружку с квартой легкого пива:
– Будь здоров, старик, и давай рассказывай все.
Дики наконец замолчал, зато в полной мере воздал должное еде, а Марк стал рассказывать – о красоте природы, об одиночестве, о рассветах в саванне и тихих звездных ночах.
Тот слушал, время от времени вздыхал и с завистью покачивал головой.
– Эх, старик, как бы мне тоже хотелось вот так пожить хоть немного, – сказал он.
– Проще простого, – резонно заметил Марк, и Дики озадаченно поглядел на него. – Ведь все это рядом и никуда не денется.
– А как же работа, а, старик? Не могу же я все вот так бросить и уйти…
– Тебе что, нравится твоя работа? – тихо спросил Марк. – Неужели продажа машин – это все, что нужно твоей душе?
– Минуточку! – в лице Дики появилось беспокойство. – При чем здесь «нравится не нравится»? Работать никому не нравится, не согласен? Но как же можно жить без работы? И считай, тебе повезло, если ты нашел что-то такое, что умеешь делать хорошо и можешь честно заработать монету… и ты это делаешь, вот и все.
– Ну, не знаю, – задумчиво сказал Марк. – Вот ты скажи мне, Дики, только честно, что для тебя важнее: монета или доброе чувство вот здесь, у тебя в груди?
Дики изумленно уставился на него с открытым ртом, демонстрируя наполовину пережеванный рис.
– А я там ощущал себя чище и лучше, – продолжал Марк, вертя в руках кружку. – Там нет для тебя ни начальников, ни клиентов, не надо суетиться, стараться заработать побольше. Не знаю, Дики… там я чувствую себя человеком, значимым в этом мире.
– Значимым? – Дики громко проглотил неразжеванную еду. – Значимым, говоришь… А ты знаешь, старик, что все они, как и мы с тобой, продают на улицах сушеное мясо, девять пенсов пучок?
