— Потому что у нас ещё остались традиционные семейные ценности. — ответила Майя. — Хочешь быть геем, будь им у себя дома или в ночном клубе. Но не надо демонстративно показывать всем свою принадлежность к определённому сообществу и ходить голым на парадах в защиту своих прав. В России вас специально никто не притесняет, за исключением каких-нибудь уличных отморозков. И вообще, в семье должны быть мама, папа и рождённые в любви дети. А не родитель один, родитель два и дети типа оно вместо сын и дочь, которые ещё неизвестно кем вырастут.
— Вы правы, — кивнул Марк и, быстро взглянув на других посетителей бара, тихо продолжил: — Если бы вы только знали, как нам тут живётся…
Старые районы города превратились в настоящие гетто, для тех, кто придерживается традиционных взглядов на личную и семейную жизнь. Там остались, в основном, немецкие старики и эмигранты из Турции, ближнего востока, Африки. В своё время они просто заполонили Германию, и сейчас их даже больше, чем коренных бюргеров. Они стараются жить в обычных семьях, сохраняя мусульманские традиции. Но все они практически бесправны, люди второго сорта, которые могут быть только чернорабочими и обслугой. А чтобы выбиться в люди и подняться на какой-то высокий пост, надо перейти в один из ЛГБТ классов и доказать свою принадлежность к нему. То есть вступить в однополый брак.
Самое интересное — сначала наши талерантные европейцы пустили к себе миллионы эмигрантов, потому что Германии нужны были новые рабочие руки, а когда осевшие здесь радикальные исламисты стали угрожать странам Евросоюза всеобщей исламизацией и запретом сексуальных свобод, местные власти решили закрутить гайки, пока дело не дошло до открытого противостояния… И, как часто у нас бывает, не обошлось без перегибов в сторону ущемления прав всех эмигрантов, и особенно мусульман, которые всегда сохраняли традиционные семейные ценности. И так почти во всех городах и странах Европы…
Это такой новый, изощрённый, рафинированный нацизм с разделением людей по ценностным взглядам и сексуальной ориентации.
— А как же продолжение рода среди белых европейцев, если они предпочитают однополые союзы?
— Да, с этим у нас большие проблемы. С начала двадцать первого века белое население Европы уменьшилось вдвое. Многие просто не хотят иметь потомство, предпочитая жить в своё удовольствие. Если так пойдёт и дальше, то европейцы, как вид, скоро вообще вымрут. Останутся только выходцы из ближневосточных и африканских стран.
Сейчас проблему демографии решают двумя способами, которые в своё время считались ненормальными и неестественными. Первый, это искусственное оплодотворение лесбиянок, а второй, это передача на усыновление геям и транссексуалам детей, которых забирают из семей эмигрантов под любым предлогом. Чаще всего потому, что они, якобы, неправильно воспитывают своё потомство. Но это уже старая практика ювенальной полиции, и чувствует моё сердце, добром это не кончится. — Марк перевёл задумчивый взгляд на спутника девушки и мрачно добавил: — Такие законы и правила действуют у нас почти во всех городах Германии и остальной Европы. А за их соблюдением строго следит полиция нравов. И не дай Бог ты что-то нарушишь: сразу в тюрьму — от одного года до десяти лет. Вот так!
— И давно у вас такие жёсткие дискриминационные порядки? — поинтересовалась Майя.
— Почти четверть века. Как в двадцать первом году парламент Евросоюза принял хартию и закон о первичном статусе ЛГБТ сообществ и их членов, так с тех пор Активисты ЛГБТ, засевшие в различных властных структурах Германии и других стран, рулят нами и всеми общественными процессами.
Вы ведь и сами должны знать, что в Европе к власти пришли ультраправые фанаты однополой любви. Такая гремучая смесь, я вам скажу.
— Вы сказали в двадцать первом году? — недоверчиво переспросил Валентин.
— Да-да, в две тысячи двадцать первом… — кивнул разговорчивый хозяин бара. — Двадцать четыре года назад, когда я только переехал в Германию.
Впрочем, вас тогда, наверно, ещё на свете не было. Вот вы ничего и не знаете.
Спутники многозначительно переглянулись. По — всему выходило, что злополучный туман перенёс их не только в другое место, но и в другое время — в далёкий 2045 год. Теперь всё встало на свои места: электромобили, интеллектуальные роботы и то, что раньше казалось им совершенно необычным.
— Обалдеть! — в сердцах воскликнула Майя, пытаясь представить, где и как живут её родственники по прошествии тридцати лет.
— Да, обалдеть, — согласился Марк, продолжая свою тему. — Эти господа перевернули старую добрую Европу с ног на голову.
Мы, евреи, выживаем здесь только благодаря своему бизнесу и деловым связям по всему миру.
Валентин заёрзал на стуле.
— Может вы всё-таки преувеличиваете недостатки нынешнего общественного порядка?!.
— Эх, молодой человек, легко вам рассуждать об этом, живя в свободной России. А вы поживите хотя бы недельку в нашем гетто, тогда сами всё поймёте.
Тёмно-карие глаза Марка стали колючими, и Валентин закрыл рот, решив не лезть на рожон.
