Гобелен над зеркалом был из старинных, изображал сцену при некоем дворе. Полная зала, фигуры в варварских меховых нарядах стоят полукругом, спинами к зрителю, лицами к смутно видимому существу на троне. Женщине, то ли спящей, то ли мертвой. Блеск тронной залы представлял резкий контраст собравшимся дикарям. Там было столько роскошных вещей, словно прием проходил не во дворце, а в королевской сокровищнице. Райз Херат отлично знал историю, но не мог угадать ни живописца, ни сущность сцены.
Нет, никакое прошлое уже не важно. Прошло время. Это мир совершенный, потому что недосягаемый. Но влечение осталось, столь же соблазнительное, как всегда. Творчество черпает не только из знаний, но и из невежества. Такие мечтатели вечно заканчивают купанием в крови; если им удается осуществить грезы, мир полнится насилием и террором. Слишком много гнева, когда мечта оказывается недостижимой, когда окружающие не совпадают с идеалом; их быстро ставят на колени, ломая страхом или отчаянием, а тела не желающих кланяться заполняют наспех вырытые ямы.
Эмрал Ланир показалась из спальни, пройдя кабинет. Она была в простой шелковой одежде, темно-серой и тускло мерцающей, как оловянный сплав. Волосы уложены небрежно — скорее своими руками, чем заботами горничной. Под глазами легли тени, следы утомления духовного и физического.
— Историк. Уже поздно. Слишком поздно?
— Нет, верховная жрица. Скоро шестой звон.
— Ах, — невнятно пробормотала она и взмахнула рукой. — Посидите у меня? Я всех прогоню. Слишком много болтают. Однажды, боюсь я, наш мир заполнится множеством тех, кому нечего сказать, о чем они и будут твердить не переставая. Какофония оглушит нас, пока все не одуреют от тривиальностей. В тот день цивилизация умрет под фанфары, но никто не услышит и не заметит.
Херат улыбнулся, садясь в указанное ей кресло. — Они будут переступать через трещины в мостовых, через груды мусора у порогов, морщиться, вдыхая дурной воздух и выпивая гнилую воду. И болтать, и болтать.
Она чуть пошатнулась; Херат подумал, не пьяна ли жрица, не вдыхала ли пары д» байанга, слабый запах коего ощущался в комнате.
— Верховная Жрица, вам нехорошо?
— О, избавимся от любезностей — неужели они стали нашим особым видом болтовни? Вы оценили его? Тверда ли его позиция?
Херат отвел глаза, моргнув. — Если захочет, — сказал он нерешительно, — то сможет перешагнуть пропасть. Пусть Сильхас воин, но у него нет смелости, чтобы скрещивать клинки с прежними друзьями. Честь удерживает его рядом с братом, но в душе Сильхас глубоко презирает Великие Дома и все претензии высокородных.
Он снова отыскал ее взглядом и обнаружил, что она изучает его из-под опущенных век. — Так он послужит нам?
— Разбередит обиду? Да. Характер — главный его враг.
— Что еще?
Он не сразу понял, чего она хочет. И вздохнул. — Двор Магов. Да, это была сцена. Волшебство, точно, но Галлан усомнился в его ценности. Долго не продержался. Сильхас ясно выразил разочарование.
— А Эндест Силанн?
— Кровоточил.
— Я ощутила, — ответила Эмрал Ланир, отворачиваясь, словно готова была отослать гостя и удалиться в спальню. Потом вздрогнула, поднося руку к лицу. — Она устремилась к нему, к ранам. Нет, Херат, ей так и не удалось скрыть бешеную жажду.
— Значит, неведение — не ее порок.
Верховная жрица отпрянула, гневно сверкнув глазами. — Лучше бы было. Сошло бы в качестве извинения. Нет, именно альтернатива ранит как нож, и нам не найти защиты.
— Не найти, — согласился Херат. — Но ставки постоянно растут. — Он прекрасно понимал, о какой альтернативе она толкует: этот привкус вечно горчит во рту любого историка, любого ученого, артиста и философа.
