По окончании службы Константин с тем же блеском вернулся во дворец, а когда он остался наедине с Франзой, то произнёс задумчиво и с видимым беспокойством:
— Скажи мне, друг мой: ведь первый Константин также имел много забот из-за религиозных распрей?
— Да, если верить истории.
— Какие же меры он принял, чтобы прекратить эти распри?
— Он созвал собор.
И больше ничего?
— Кажется, больше ничего.
— Да, ты прав. Он сначала укрепил веру, а потом стал защищать её. В его время Арий проповедовал веру в единого Бога, как противоположность веры в Троицу. Вот его первый Константин и подверг тюремному заключению на всю жизнь. Не правда ли, Франза?
Хитрый дипломат понял, к чему вёл речь император, но, отличаясь трусливой осторожностью, заметил:
— Ты прав, государь. Первый Константин поступил именно так, но он мог разыгрывать роль героя. Он незыблемо утвердил церковь и держал весь свет в своих руках.
Константин тяжело вздохнул и долго молчал.
— Увы, друг мой, — промолвил он через некоторое время, — народа ведь не было в святой Софии. Я боюсь...
— Чего ты боишься, государь?
— Я боюсь, — продолжал император, вздохнув ещё глубже, — что я не государственный муж, а только воин, что я могу служить Богу и империи только мечом, а в крайнем случае принести в жертву лишь свою жизнь.
Те внутренние затруднения, которые озабочивали Константина в то время, когда Магомет вступил на турецкий престол, ещё более осложняли переговоры, начатые императором с новым султаном. После памятного дня, когда народ не участвовал в благодарственном молебне, религиозные распри ещё более усилились, и постепенно император лишился, с одной стороны, популярности, а с другой — поддержки монашествующих братств. Положение дел так обострилось, что Константинополь разделился на два лагеря: в одном главенствовал Геннадий, а в другом — император и патриарх.
Месяц за месяцем ненависть между противниками росла, и дело наконец дошло до того, что императорская партия заключала в себе только двор, армию и флот. Даже преданность этих элементов была настолько призрачна, что император, в сущности, не знал, на кого можно положиться.
Личности, обиды, клевета, ложь, изветы и насилие заменили аргументы в борьбе. Сегодня религия возбуждала греков бороться друг с другом, а завтра — политика. Но во всё это время Геннадий был главной, руководящей силой. Он прибегал к таким мерам, которые наиболее были сродни натуре византийцев. Строго придерживаясь религиозных вопросов он ловко избегал случая подать повод императору к законному преследованию его и вместе с тем с необыкновенной хитростью распространял по всем монастырям убеждение, что Влахернский дворец стал притоном азимитов. Что же касается патриарха, то он сумел подвергнуть его отречению в святой Софии. Всякий, кто осмеливался проникнуть в собор, предавался проклятию, и весь народ отворачивался от патриарха, как от прокажённого. Сам же Геннадий с каждым днём всё более и более становился народным кумиром. Он редко покидал келью, постоянно молился, каялся, что некогда подписал проклятый акт унии с латинами. По его словам, когда силы ему изменяли, так как плоть немощна, то на помощь являлась Богородица. Из аскета он незаметно сделался пророком.
Только что начинали расцветать покрытые зеленью берега Босфора. В садах и защищённых уголках европейского берега по временам показывались ранние бабочки. Но в том году начало мая отличалось таким холодом, как будто бы на дворе стоял апрель или март. Вода была холодной, воздух резкий, солнце обманчиво.
Часов в десять утра константинопольцы, гулявшие по городской стене, выходившей к морю, были поражены странными звуками, которые неслись с Мраморного моря. Через некоторое время ясно определилось, что эти звуки раздавались на галере близ Сан-Стефано. В определённые промежутки времени показывались маленькие облачка дыма, а затем слышались глухие удары. Тогда ещё не наступила эпоха артиллерии, но о пушках уже всем было известно. Торговцы привозили с Запада в Золотой Рог образцы новых орудий, но они были так грубы и примитивны, что не годились ни на что, кроме салютов. Поэтому константинопольцы не испугались выстрелов, а лишь ими овладело любопытство узнать, кто так расточительно жёг порох, и теперь ждали с нетерпением, когда судно подойдёт ближе.
Галера продолжала быстро идти, стреляя по-прежнему. Она была выкрашена в белый цвет, а её флаг ничего не говорил о национальности её экипажа, так как на нём были диагональные полосы — зелёные, жёлтые и красные.
— Это не генуэзский флаг.
— И не венецианский, так как на жёлтом поле нет льва.
— Так чей же это флаг?
Вот что слышалось на городской стене, пока галера, обогнув Серальский мыс, входила в гавань. Поравнявшись с Галатской башней, она салютовала в последний раз, и тут ясно обнаружилось, что на жёлтой полосе флага виднелся герб.
— Эта галера принадлежит какому-нибудь важному господину, — решили все на берегу.
— Но кто он?
