Если 26 мая, посвящая основную часть речи положению внутри Конвента и задачам депутатов-монтаньяров, Робеспьер, по всей вероятности, еще надеялся, что их самостоятельные действия при моральной поддержке народа приведут к успеху, то 29 мая он решает обратиться к народу. Восстановление 28 мая Комиссии двенадцати, видимо, окончательно убедило Робеспьера и его соратников в невозможности добиться успеха внутриконвентскими действиями. «Если весь народ не восстанет, свобода погибла, и только презренный шарлатан может сказать народу, что у него есть другой врач, кроме него самого… У представителей народа остается один долг — сказать народу всю правду и пойти впереди него, чтобы указать путь». Однако Робеспьер не счел себя вправе «предписать народу средства спасения» и возглавить сопротивление народа. Он возложил эту обязанность на Коммуну{214}.
Робеспьер не хотел, чтобы Якобинский клуб превратился в штаб восстания. Когда 13 мая в клубе один из не оставивших своего имени ораторов предложил направить в Конвент петицию против жирондистских лидеров, Робеспьер сказал, что, во-первых, нет необходимости прибегать к крайним мерам, а во-вторых, клуб не место для подобных предложений. Клуб, по выражению Робеспьера, «должен быть благоразумным и политичным»{215}.
Разделяя взгляды своего лидера, большинство якобинцев не поддержало 17 мая предложение о создании из пяти членов клуба комитета общественного спасения, импульсы от которого должны были, по мысли поддержавшего эту идею Тюрье, расходиться по всем секциям{216}. Тем самым была сорвана попытка создания внутри клуба потенциального повстанческого центра.
Робеспьер и его соратники старались сохранить видимость непричастности к антижирондистскому движению парижских секций. Они постоянно утверждали на заседаниях клуба, что нельзя давать повод для «клеветы», т. е. для утверждений жирондистов, что якобинцы натравливают на них парижские секции. Эти, как и вообще неизменные заявления Робеспьера и других монтаньяров о необходимости придерживаться рамок законности, содействовали появлению в историографии концепции, которая объясняла майские колебания Робеспьера и его единомышленников их «легализмом». Полностью отрицать последний вряд ли уместно. А. З. Манфред отмечал, что в первые годы революции Робеспьеру «приходилось участвовать лишь в легальных формах борьбы, — в стенах респектабельного Учредительного собрания, где каждый опирался на безупречно законный, доверенный избирателями депутатский мандат». Вспомним, что созванное указом короля, оно олицетворяло преемственность законности. Но в дни антироялистского восстания Робеспьер столкнулся с попранием последней и усвоил урок замены формальной законности законом революционной необходимости{217}. «Надо спасти государство каким бы то ни было образом; антиконституционно, — говорил он накануне 10 августа 1792 г., — лишь то, что ведет к его гибели»{218}.
Решив еще в конце февраля — начале марта добиться устранения (Марат) или, как говорил Робеспьер, «нейтрализации» жирондистов, вожди якобинцев надеялись, что этой цели можно будет достигнуть с помощью общественного осуждения жирондистов в департаментах, которое выльется в легальные демарши (например, обращение с петициями в Конвент) и приведет к изменению позиции Болота. Правда, в критические дни начала апреля, когда Дюмурье угрожал походом на Париж, Робеспьер, Марат и их единомышленники обратились к парижским секциям с призывом к выступлению, но, осудив создание в Епископстве Центрального собрания, они фактически сорвали его организацию. Когда же после разряжения обстановки секции Парижа собрались выступить против Жиронды, то под влиянием якобинских лидеров они ограничились петицией, признававшей решающую роль, которую должно сыграть волеизъявление департаментов в судьбе партии Бриссо.
Якобинцы с помощью местных народных обществ энергично добивались осуждения жирондистов в провинции. Но при поддержке роялистов жирондистам в большинстве мест удалось сохранить свои позиции. Надежды демократических сил Парижа на департаменты не оправдались. «Дело погибло, если Париж не сделает нового усилия», — писали 23 мая из Лиона местные якобинцы парижским друзьям{219}. Стремясь опереться на провинцию в борьбе с якобинцами, жирондистские лидеры обращались к своим избирателям с подстрекательскими призывами, натравливали их на революционные силы Парижа, на комиссаров-монтаньяров.
«Нередко приходится слышать, даже публично, — писал один из комиссаров Конвента, Гарро, — что если Париж хочет господствовать, то следует отделиться от него и образовать самостоятельное государство»{220}. Агитация такого рода, как отмечалось в донесениях из провинции, деморализовала республиканцев, ослабляла их сопротивление роялистам. И это происходило в тот момент, когда революция нуждалась в удесятерении усилий для ее защиты.
