Нет, однако, никаких свидетельств, что Комиссия шести получила полномочия от секций, да она и не могла их получить ранее вечера 29-го. Поэтому не следует представлять переход от Комиссии шести к Комитету девяти, начавшему действовать 30-го, чисто количественной эволюцией, чем-то вроде кооптации{225}. Показательна и смена ведущих фигур. Вместо Дюфур-ни выдвинулся активнейший в тот момент из «бешеных» Варле.
Закономерно, что Дюфурни «исчез» как раз в тот момент, когда руководство Парижского департамента, членом которого он был, решило созвать утром 31 мая в Якобинском клубе представителей «всех конституционных властей департамента» (включая Коммуну Парижа) и секций для обсуждения «мер общественного спасения». Одни историки считают это решение враждебным Комитету в Епископстве, другие (Мортимер-Терно) говорят о полном согласии в антижирондистском лагере. Жорес объединил обе точки зрения, но и от него не укрылось, что решение департамента было попыткой перехватить инициативу{226}. Предложили созвать полномочных представителей секций для обсуждения мер общественного спасения в то время, как они уже собирались в Епископстве с той же целью. Такой попытке должны были сочувствовать руководители Якобинского клуба и Коммуны, чье отношение, по крайней мере к Варле, хорошо известно.
Новым местом сбора был выбран Якобинский клуб, и это говорит само за себя. В клубе подобных собраний не проводили: похоже, что Коммуна вместе с Парижским департаментом решили привлечь к непосредственной организации антижирондистского выступления руководство Якобинского клуба, монтаньяров, чтобы разделить пугающую ответственность за покушение на прерогативу верховного органа с самими членами Конвента, а заодно — общими усилиями «оттереть» от руководства выступлением Комитет девяти. Традиционная историография и здесь грешит «элитарными» предпочтениями. Отношение историков к Комитету девяти напоминает реакцию департаментских и городских властей на его создание. Умаление авторитета Комитета девяти выражается, в частности, в том, что оспаривают полномочия, полученные им от секций. Своеобразна позиция Мишле. Он лучше всех мог осветить вопрос: в его распоряжении были позднее утраченные документы секций с данными об этих полномочиях. Но документы послужили Мишле лишь одним из свидетельств в пользу тезиса, что народ к 31 мая уже пребывал в апатии и не хотел участвовать в политической борьбе.
Полномочия комиссаров, собравшихся в Епископстве, были, по Мишле, «неопределенными». Он находил возможным говорить о «неограниченном характере» полномочий представителей «только» (!) 15 секций и о том, что 14 секций дали полномочия «только» (!) для «обсуждения или подачи петиций»{227}. Вполне возможно, что здесь проявились колебания. Скорее, в секциях и не придали большого значения необходимым (ли?) формальностям.
С решающими или совещательными полномочиями комиссары были выбраны и, следовательно, представляли свои секции. Когда большинство их собралось в зале Епископства, они провозгласили себя Общим революционным собранием города Парижа и вечером 30 мая постановили «объявить Париж в состоянии восстания против аристократической клики, угнетающей свободу», призвать к борьбе «людей 14 июля и 10 августа», а себя «считать постоянным». Провести это постановление в жизнь должен был Комитет девяти в составе: Вар ле, Гузмана, Бономме, Симона, Вендлинга, Митуа, Лорена, Фурнеро, Лебурсье{228}. В ночь на 31-е к ним присоединился председатель секции Сите Добсан, прославившийся сопротивлением Комиссии двенадцати. Комитет девяти и стал душой Общего революционного собрания{229}, мотором восстания.
Задача организации восстания, нелегкая сама по себе, осложнялась позицией Коммуны. Не желая брать на себя ответственности, руководство Коммуной не только не способствовало, но и явно противодействовало организаторам восстания. В ночь на 31 мая по приказу мэра были вызваны дополнительные силы национальной гвардии со специальной целью помешать тому, чтобы били в набат и стреляли из сигнальной пушки. В 9 часов вечера 30-го мэр отправился в Епископство и уговаривал там отказаться от восстания, поскольку оно не является «необходимым», или, во всяком случае, подождать до общего собрания в Якобинском клубе. Отрицательно отнесся Генеральный совет и к инициативе некоторых секций, заявивших, что они находятся в состоянии восстания. Делегации собрания в Епископстве, сообщившей о своем решении поднять восстание, ответили, что Коммуна будет ожидать официально выраженной воли большинства секций. Одновременно Коммуна выпускает воззвание к 48 секциям, призывая их «оставаться спокойными» и ждать результатов собрания в Якобинском клубе. Она предупреждает их, что всякие меры, принятые до этого, могут стать «гибельными»{230}.
