Положение республики, ставшее критическим в результате измены Дюмурье, продолжало ухудшаться. 9 апреля австрийцы вторглись на территорию Франции и осадили Конде, 13 апреля — Валансьен. Дезорганизованная, плохо снабжаемая, не верящая своим командирам французская армия не могла оказать серьезного сопротивления. Дорога в глубь страны была, по существу, открыта, и спасением для Франции явилось лишь то, что австрийцы топтались на месте, верные средневековой стратегии, когда военные действия сводились к последовательному захвату крепостей. Но к этому моменту смертельной опасностью стала внутренняя контрреволюция. Вандейский мятеж разрастался, подобно опухоли, против которой не помогали никакие средства. То уже был настоящий внутренний фронт республики. 5 мая перед вандейцами капитулировал генерал Кетино с 4 тыс. бойцов и 10 пушками. Правда, вандейцы не угрожали походом на Париж, но они преуспели больше любой коалиции, отрезав от республики обширный край. Внутренний фронт грозил расшириться, поскольку продолжалось брожение в ряде районов, где произошли выступления против набора волонтеров, а в одном из них — в департаменте Лозер — Шаррье, провозгласивший себя «временным комендантом короля», собрал 2-тысячное воинство и захватил главные города Марвежоль и Манд. Требовался немедленный перелом в организации отпора внешней и внутренней контрреволюции. Но Комитет общественного спасения, создание которого породило у якобинских лидеров определенные надежды, выполнял в основном функции связи с комиссарами — депутатами Конвента, командированными в провинцию и в армию. Превращение его в полномочный правительственный орган срывалось из-за противодействия жирондистов.
Робеспьер и его сподвижники в полной мере осознавали глубину переживаемого страной кризиса, а угроза жирондистского переворота побуждала расстаться с «легализмом». Они призвали народ к восстанию как средству самозащиты, защиты от репрессий, которыми угрожали демократическим силам Парижа жирондистские лидеры. Если «Коммуна Парижа, которой особо поручена забота о защите интересов этого большого города, не заявит всем о преследовании свободы самыми подлыми заговорщиками, если Коммуна Парижа не объединится с народом, образовав самый тесный союз, она нарушит свой первейший долг; она утратит популярность, которой обладала до сих пор», — заявил Робеспьер{221}. Однако и руководство Коммуны не желало брать на себя организацию народного восстания.
Генеральный совет Коммуны вел себя в последние дни мая подчеркнуто лояльно. Он напомнил делегации собрания в Епископстве, требовавшей назначения (взамен прежнего, Сантера, отбывшего в Вандею) нового командующего национальной гвардией, что это запрещено Конвентом. Он предложил секции Прав человека, объявившей о непрерывности своих заседаний, подчиниться декрету о закрытии собраний в 10 часов вечера. Подчинение закону — «вот первая добродетель республиканцев»{222}. Это заявлял Шометт.
«Г-н Шометт, — доносил Дютар 24 мая, — показался мне очень взволнованным и почти выбитым из седла; он полностью полагается на закон и, кажется, всецело желает, как обычно в моменты кризиса, пребывать под эгидой Конвента». Дютар даже решил 27 мая, что, став «сенатором», т. е. высокопоставленным должностным лицом, Шометт «перестал быть революционером»{223}. Эти наблюдения, возможно, отражают некоторые черты характера главы Генерального совета, но в общем «легализм» руководителей Коммуны, солидаризовавшихся с Шометтом, имел ту же природу, что и колебания других якобинских лидеров. Политических деятелей страшила ответственность за покушение на национальное представительство.
Вновь, как происходило не раз, вперед должны были выдвинуться «неизвестные». Инициативу организации восстания взял на себя актив демократических секций, который и создал повстанческий центр. Правда, когда комиссары секций по призыву секции Сите стали вечером 29 мая собираться во дворце Епископства, там уже заседали выборщики и члены некоторых народных обществ{224}. Вопросы организации восстания ими не обсуждались, но решительно говорилось о его необходимости. Существовала с 28 мая — а по некоторым сведениям раньше — Комиссия шести, которая претендовала на роль исполнительного органа этого расширенного заседания выборщиков и требовала неограниченного доверия к своей деятельности. Вряд ли она сыграла какую-либо реальную роль в истории восстания, но в историографии Комиссия шести заняла заметное место. Очень непросто оказалось историкам признать самостоятельность активистов секционного движения, легче было уподобить организацию восстания механике передачи распоряжений якобинского руководства, так сказать, «по инстанциям». Закономерно поэтому обратили главное внимание на детище администрации Парижского департамента — Комиссию шести и увидели именно в ней зародыш повстанческого центра.
