Конечно, якобинские лидеры понимали, что роспуск национального представительства усугубит неблагоприятную реакцию в провинции на устранение жирондистов. Они не желали испытывать судьбу и рисковать своим положением в высшем органе власти. До конца мая у них оставалась надежда на завоевание поддержки большинства Конвента. Но Болото опасалось смены жирондистской гегемонии якобинской и сопротивлялось нажиму секций, их неоднократным и недвусмысленным демаршам. Не поддалось Болото и 31 мая; «морального восстания», которым думали ограничиться якобинские лидеры, не получилось. Должен был состояться «поход на Конвент» 2 июня. Лишь готовность повстанческого руководства к физическому устранению жирондистов из Конвента и прямая угроза роспуска последнего вооруженными секциями возымели действие. Не та линия, которую отстаивали якобинские лидеры и особенно активно в ходе восстания руководство Коммуны, решила успех дела. Восстание должно было зайти значительно дальше намеченного в их планах.
То была не стихия, а выражение другой тактической линии, проявление другой сознательной воли. «Сила обстоятельств»{7}, на которую указывали вожди якобинской диктатуры, когда приходилось прибегать к радикальным мерам, чей смысл не укладывался в рамки господствовавших идейных систем, персонифицировалась в конкретных человеческих образах. Судьбу антижирондистского восстания определила позиция актива парижских секций. Эта была не только якобинизированная часть санкюлотов-, но и «санкюлотизированная» часть якобинства, а наиболее радикальные из них непосредственно представляли плебейское ядро «санкюлотерии», в той небольшой мере, разумеется, в какой можно говорить об его обособлении.
Что характеризовало активистов демократического большинства парижских секций? Во-первых, их можно назвать профессиональными революционерами, настоящими кадрами народного движения. Они участвовали в важнейших событиях революции и неизменно по одну сторону баррикад — против роялистов и фейянов, жирондистов и «умеренных», против спекулянтов и барышников. Выжившие в политической драме, эти люди оказались в рядах бабувистов. Во-вторых, то была наиболее сознательная часть санкюлотов. Ушли к IV году Свободы, как значился 1793 год в революционном календаре, на задний план те герои толпы, которые выделялись из нее лишь яростью и удалью. Чтобы завоевать прочный авторитет в секциях, нужно было разбираться в политической обстановке, чутко улавливать настроение масс, уметь выражать их устремления. Как правило, секционные активисты 1792–1793 гг. были ораторами в своих кварталах{8}. Завоевывая поддержку в секционных собраниях — высший в тот период орган власти на местах — они увлекали слушателей убедительной логикой, находили популярные лозунги. Надо помнить, что слушатели за годы революции тоже стали искушенными и в политике, и в красноречии. И рядовым санкюлотам случалось порой посещать заседания Конвента{9}, бывали они в Якобинском клубе и многочисленных народных обществах, внимали тем жарким спорам, которыми были буквально наэлектризованы центральные площади и скверы столицы. В самих секциях выступали ораторы Конвента и Якобинского клуба, руководители Парижской коммуны. Из активистов секции Французского театра (затем Марселя) вышли Дантоп, Демулен, Шометт, из секции Гравилье — депутат Конвента Леонар Бурдон.
Весной 1793 г. наиболее яркой фигурой среди секционных активистов, несомненно, был Жан Варле. Его отличали острое политическое сознание и развитое мышление, систематическое образование, позволявшее ему четко аргументировать свои мысли. Под стать ему были другие так называемые «бешеные» Жак Ру или Т. Леклерк, о политических способностях которых историк может уверенно судить по оставленным ими сочинениям. Отнюдь не мыслителями, а людьми дела зарекомендовали себя заместитель председателя влиятельной секции Сите Станислав Майяр, по прозвищу Крепкий кулак, выдвинувшийся еще в 1789 г. при взятии Бастилии и как один из предводителей похода на Версаль{10}; командир канониров секции Финистера Клод Лазовский, герой 10 августа 1792 г.; участник всех этих событий Клод Фурнье, по прозвищу Американец, за которого политические документы составлял Бабеф. Впрочем, такое сотрудничество — тоже знаменательный факт. В одном из них Бабеф от имени Фурнье потребовал от Марата как Друга народа добиться, чтобы в повестку дня заседаний Конвента был поставлен вопрос о «благосостоянии неимущего класса»!{11} Большинство секционных активистов не оставило эпистолярного наследия, но можно ли на этом основании отказывать им в способностях к политическому мышлению и действию?{12}
